15. История первого пера

— Не буду Вас перебивать, — сказала Этни, когда Виллоуби уселся рядом, но едва он успел произнести несколько фраз, как она нарушила своё обещание.

— Я — заместитель губернатора Суакина, — начал он, — мой шеф был в мае в отпуске. Вам в достаточной степени повезло, мисс Юстас, в том, что Вы не знаете, что такое Суакин, особенно в мае. В этом городе не сможет жить ни одна белая женщина. Только ему свойственна та невыносимая жара, от которой плавится всё вокруг. Тяжёлый от морской воды воздух угнетает так, что и ночью не можешь уснуть. Однажды вечером, что-то около десяти часов, пока я сидел на веранде на первом этаже дворца, смотрел в сторону порта и опреснителей и раздумывал, стоило ли вообще идти ложиться спать, мой слуга доложил, что меня — именно меня — хочет видеть один человек, отказавшийся назвать своё имя. Этим человеком оказался Фивершэм. Ночь была тёмная, только лампа горела на веранде, так что я и не узнал его, пока он не подошёл близко.

Тут Этни перебила его:

— Как он выглядел?

Виллоуби наморщил лоб и выпучил глаза.

— Я и в самом деле не знаю, — сказал он неуверенно, — так же, пожалуй, как и другие мужчины, прожившие год-два в Судане, слегка переутомлённые службой и всё такое.

— Впрочем, это неважно, — сказала Этни со вздохом разочарования. Пять лет она не слышала ни слова о Гарри Фивершэме и явно жаждала новостей о нём, поговорок, присущих ему, телодвижений, узнаваемых в нём. Она по-женски беспокоилась об его телесном здоровье, желала знать, изменился ли он лицом и статью, и если да, то как и в какой мере. Но, едва взглянув на тупую, отсутствующую физиономию капитана Виллоуби, она поняла, что должна будет обойтись без этих частностей, сколько бы ни расспрашивала о них.

— Прошу прощения, — сказала она, — пожалуйста, продолжайте.

— Я спросил, что ему нужно, — снова заговорил Виллоуби, — и почему он не записался на приём.

— В таком случае ты не захотел бы видеть меня, — ответил он и вынул из кармана пачку писем. А письма эти, мисс Юстас, были написаны давным-давно генералом Гордоном в Хартуме. Вниз по Нилу послали гонца с ними, и так они попали в Бербер. Но как раз в тот день, когда они достигли Бербера, город был сдан махдистам. Абу Фатма, вестовой, нёсший их, спрятал их в стене дома одного араба по имени Юсуф, который торговал на рынке каменной солью. Абу затем был брошен в тюрьму по подозрению, откуда сбежал в Суакин, а письма пролежали в той стене до тех пор, пока Фивершэм не достал их. Я, просмотрев их, увидел, что они уже не имели никакой важности, и спросил Фивершэма напрямик — почему, дескать, продолжить действительную службу в своём полку у тебя не хватило смелости, а их ты, рискуя головой, отправился добывать?

Стоя на веранде перед гладью воды в бассейне, Фивершэм спокойно и без преувеличения рассказал свою историю. Он поведал о том, как столкнулся с Абу Фатмой в Суакине, как замыслил вернуть утраченные письма, как они вдвоём доехали до Обака, а поскольку Абу Фатма дальше ехать не осмелился, то он один, сев верхом на своего серого осла, отправился в Бербер. Он не скрыл даже того приступа паники, охватившего дрожью все его члены, когда он впервые увидел низкие бурые стены города и башнями возвышавшиеся сзади, вдоль берега Нила, финиковые пальмы, и заставившего его бегом броситься в пустоту пустыни, под палящие лучи солнца, как бесхарактерное, порождённое страхом существо. Однако одну вещь он опустил. Он ничего не сказал о тех часах, которые провёл, растянувшись на горячем песке с задранной на голову рубахой, когда через страны и моря призвал к себе женское лицо, и только усилие воли помогло ему выдержать её полный печали взгляд.