Фивершэм перепрыгнул через завёрнутое в белый халат тело и побежал на восток, в сторону открытой пустыни, но без паники — таким собранным он ещё никогда не был. Его преследовал второй солдат, но Гарри предвидел то, что его будут преследовать, и в этом даже была необходимость, раз ему требовалось убежать. Обогнув угол, он затаился за стеной и, как только бегущий за ним араб показался, подпрыгнул и повис у него на плечах. И опять в прыжке нанёс удар.

В этом месте своего рассказа капитан Виллоуби остановился и повернулся к Этни. Он хотел сказать что-то такое, что сбило его с толку и в то же время поразило, и он заговорил с желанием услышать объяснение.

— Самым странным в тех коротких минутах ярости было то, — сказал он, — что Фивершэм не чувствовал никакого страха. Я этого не понимаю. А Вы? Начиная с того момента, как фонарь осветил его сзади, и до конца, когда он, обратив свои стопы на восток, побежал по ходам, заваленным обломками стен, в пустыню, к Колодцам Обак, он не чувствовал страха.

Для капитана Виллоуби эта часть истории Гарри Фивершэма оказалась наиболее таинственной. Человек так убоялся попасть на поле брани, что предпочёл подать в отставку, дабы не предстать перед такой возможностью; но тем не менее, в минуту нависшей над ним крайней опасности страха он не ощущал. Вот почему капитан Виллоуби обратился за объяснением к Этни.

Для Фивершэма же никакой тайны не существовало вовсе, он ощущал лишь глубокую душевную горечь. Там, в Суакине, он сидел на веранде, подтачивая край стола тем самым ножом, которым тогда, в Бербере, добывал письма; этот нож очень пригодился ему, ведь благодаря этому оружию и погас за его спиной фонарь — единственный предмет, тускло светящий посреди обширного пространства городских руин. Гарри намеренно не очищал его от крови и берёг, как драгоценность, в течение всего полного тревог и опасностей пути в Суакин, через пустыню, длиной в двести сорок миль; из всех его личных вещей он дорожил ножом, наряду с белыми пёрышками, больше всего на свете, и не только потому, что он послужил бы подтверждением его рассказа для капитана Виллоуби, но прежде всего потому, что данный предмет оружия позволял ему самому верить и осознавать происшедшее. Бурая, спёкшаяся ржа расползлась по всему лезвию, и в первые двое суток своего пути, когда он был один, передвигался перебежками и то и дело прятался, когда ужас погони настигал его по пятам, он часто вынимал нож из нагрудного кармана, подолгу, с недоверием, глядел на него и плотно прижимал к себе, словно этот предмет мог успокоить его. Вечером второго дня он заблудился в дюнах Обака и бродил понапрасну до тех пор, пока его небольшой запас фиников и воды не иссяк, а сам он, споткнувшись, не упал ниц, томимый жаждой и голодом и ослабевший; так он лежал, с горечью осознавая, что Абу Фатма и Колодцы находились где-то совсем рядом, в пределах мили от него. Но даже в те минуты изнеможения нож оставался для него талисманом и помощником. Зажав рукоятку из грубого дерева, слишком маленькую для руки чужеземца с Запада, он провёл пальцами по шершавой, похожей на ржавчину крови на клинке, и оружие заговорило с ним, и приказало ему мужаться, ибо он уже однажды подвергся испытанию и не ударил в грязь лицом. Однако задолго до того, как он увидел белые дома Суакина, это приподнятое, радостное чувство исчезло, а нож стал символом тех напрасных мук, что он испытывал в отрочестве, и того жалкого безрассудства, которое возобладало в нём, когда он подавал документы на отставку с военной службы. Он понял теперь смысл слов, высказанных ему лейтенантом Сатчем в зале гриль-ресторанчика “Крайтирион”, когда тот процитировал Гамлета в качестве примера: “От той, которую предвидел, о которой думал, которую представлял в действии и в следствии — от неё он уклонялся. И тем не менее, когда настал, резко и внезапно, момент действовать, потерпел ли он неудачу?” И вот в одну из майских ночей четыре года спустя Гарри Фивершэм сидел на веранде капитана Виллоуби и, подтачивая стол своим ножом и вспоминая те слова, повторял снова и снова с горькой беспощадностью в голосе: “То был обман чувств, причинивший великие страдания женщине, которую я защищал бы от страданий.