— Он вошёл в Бербер на закате солнца, — сказал капитан Виллоуби, и это всё, что он имел сказать. Но для Этни Юстас этого было достаточно. Она глубоко, с облегчением вздохнула, черты её лица смягчились, в серых глазах появился свет, а на губах улыбка.

— Он вошёл в Бербер, — тихо повторила она.

— И обнаружил, что старый город разрушен по приказу Эмира, и что стал строиться новый за пределами его южных границ, — стал продолжать Виллоуби. — Все вехи, по которым Фивершэм собирался опознавать дом, где были спрятаны письма, были уничтожены — крыши сорваны, дома снесены, фасады растащены. Узкие ходы, соединяющие пять дворов, теперь усыпанных грудами хлама — именно так Фивершэм описал то место — тут и там пересекались друг с другом. Сквозь проломы проглядывали звёзды. Тут и там возвышалось что-то похожее на полуразрушенные башни, оставшиеся от домов богачей. И не было никакой надежды найти на этих пустырях, среди каменной крошки, хоть какой-то признак, способный сообщить о том, где стояла мазанка Юсуфа, торговавшего некогда на рынке каменной солью, и лисы уже прорыли там свои норы.

С лица Этни сошла улыбка, но, взглянув опять на белое перо, лежащее на её ладони, она рассмеялась с великим удовольствием. Оно, пожелтевшее от пыли пустыни, служило доказательством, что в этой истории нет ни единого лживого слова.

— Продолжайте, — сказала она.

Виллоуби рассказал о том, как к Абу Фатме, к Колодцам Обак были посланы негр и осёл.

— Фивершэм пробыл в Бербере две недели, — продолжал Виллоуби. — В течение недели он приходил каждое утро к колодцу и ждал возвращения негра из Обака, и ещё неделю, пока негр искал Юсуфа, торговавшего некогда каменной солью на базаре. Я сомневаюсь, мисс Юстас, что Вы сможете понять, как бы ни старались, что, должно быть, означали те полмесяца для Фивершэма — тревоги и опасности, и постоянное ожидание того, что вот-вот его окликнет чей-то голос и потребует остановиться, и сожмёт плечо чья-то тяжёлая рука; и назойливые мысли о том, что если его схватят, то самым мягким наказанием для него будет смерть. Я представляю себе тот город — город на песке, с низкими домами, широкими улицами и выкопанными тут и там ямами, из которых берётся грязь для строительства домов, город под раскалённым солнцем, обжигающим до волдырей, и небом, не дающим тени. И ни одного тёмного уголка, где бы спрятаться. Весь день по этим улицам снуют туда-сюда, толкаясь и крича, толпы народа, потому что у махдистов политика такая — переполнить города людьми, чтобы за всеми присматривать, и чтобы каждый второй доносил на соседа. Фивершэм не смел искать ночлега под крышей, ибо не доверял собственному языку. Покупая каждый день в лавках еду, он опасался вступать в любые разговоры. Ночевал он где-то на опустевших просторах старого города, в разрушенном пятидворьи. По этой же причине ему нельзя было днём красться переулками, иначе всякий спросил бы его, что он там делает; нельзя было прислушиваться к чужой речи в людных местах в надежде случайно услышать имя Юсуф, иначе другие бездельники начали бы над ним подтрунивать и тем самым вовлекли бы в свой разговор. И не осмеливался он в дневное время бродить по тем раскрошенным развалинам. С восхода до заката он должен был быстрым шагом ходить по городу, как человек, поглощённый срочным, не позволяющим отлагательства делом. И это продолжалось полмесяца, мисс Юстас! Как утомительно, как тяжело так жить! А Вы как считаете? Жаль, что я не умею рассказывать так же живо, как он рассказывал мне той ночью на балконе Суакинского дворца.

Этни тоже всей душой сожалела об этом. В ту ночь Гарри Фивершэм поведал капитану Виллоуби свою историю настолько правдиво, что даже по прошествии пятнадцати месяцев это лишённое воображения существо почувствовало контраст и недосказанность в собственной манере повествования.