— И Вы привезли его мне?

— Он попросил меня об этом.

Этни взяла в свою ладонь перо, такое лёгкое и хрупкое и в то же время столь важное и значимое, и деревья в саду вдруг закружились вихрем вокруг неё. Она осознавала, что капитан Виллоуби что-то говорит, но его голос стал необычайно далёким и слабым, что в общем, досаждало ей, так как она очень хотела услышать всё, что он собирался ей сказать. Ей стало очень холодно, несмотря на солнечный августовский день. Но присутствие капитана Виллоуби, одного из тех троих мужчин, которых она никогда не простит, помогло ей взять себя в руки. Она ни за что не выставит напоказ свою слабость перед любым из участников презренной троицы. Сделав усилие, она пришла в себя в тот момент, когда чуть было не упала в обморок.

— Пойдёмте, — молвила она, — я выслушаю Вашу историю. Ваши новости прямо-таки потрясли меня. Я и сейчас не совсем понимаю.

И она повела его подальше от того открытого пространства, где они стояли, к поросшему травой участку, возвышавшемуся над речкой. С трёх сторон он был огорожен частоколом забора, на заднем плане возвышались вязы и тополя, спереди плескалась, отблёскивая рябью, вода, а за рекой, на другом берегу, тоже росли деревья, и над их верхушками виднелись раскинувшиеся по склонам луга. Брешь в заборе служила входом в этот укромный уголок, а посередине на траве стояла садовая скамейка.

— Ну вот, — сказала Этни, жестом приглашая капитана Виллоуби присесть рядом с ней, — Вы, пожалуй, всё продумайте, и ничего не забывайте. Даже его слова, если их вспомните! Я отблагодарю Вас за его слова.

Белое перо она сжимала в руке. Гарри Фивершэм некоторым образом восстановил свою честь, а она была к нему некоторым образом несправедлива; и вот теперь она узнает, каким. Она не суетилась, и вовсе не чувствовала угрызений совести от того, что была несправедлива. Совесть, несомненно, ещё заговорит — впоследствии, а в данный момент одно лишь признание своей давней несправедливости уже было великим счастьем для того, чтобы смягчиться и отступить. Она, разжав руку, взглянула на перо, и, пока смотрела, все её мысли заполнились воспоминаниями, упрямо подавляемыми в ней так долго, раскаяниями, до сих пор замятыми, которые, как она думала, совсем исчезли из её жизни, и страстными желаниями, уже было обратившимися неизбывной тоской. Её окружали луга Девоншира, воздух, пропитанный солью моря, но сама она вновь перенеслась на пять лет назад, в Дублин, в разгар той весны, что случилась до того, как в Рамильтон прислали перья.

И вот Виллоуби начал свой рассказ, и почти тотчас же исчезли все воспоминания о том времени года.

Этни находилась в самом что ни на есть английском из графств — в графстве Плимута и Дартмута, Бриксхэма и Старта, где красные утёсы береговой черты без умолку твердят о давно минувших веках, так что всякий, заходя в порт, не может не вообразить хоть на минуту, как барки и пинасы, дождавшись прилива, отваживались уходить отсюда в открытое Испанское море на долгие поиски приключений. По всему устью и вверх по реке раздавался чеканный лязг — то корабельщики звенели молотками, и по обоим берегам земля была сильна памятью о британских моряках. Но Этни размышляла не над этим. Деревенский пейзаж туманом расплывался перед её глазами, а вместо него проблёскивала временами та чужая и огромная восточная страна, о которой так часто рассказывал ей Дарренс. Деревьями в её видениях оказывались лишь чахлые мимозы посреди пустыни, морем — обширные пространства жёлтого песка, а утёсами — остроконечные пирамиды чёрных скал, круто вырастающих из земли вверх. Доля иронии её положения была в том, что она смогла гораздо более полно ощутить тяжесть испытаний, которым подвергся один её возлюбленный, через доверительность другого.

15.