— Перед нами была тихая гавань Красного моря, а сверху светили африканские звёзды. Фивершэм говорил насколько возможно тихо, с особой тщательностью подбирая слова и глядя мне прямо в лицо, будто заставлял понять и посочувствовать. Даже когда раскуривал сигару, он не отвёл глаз (к тому моменту я уже предложил — да-да, уверяю Вас, мисс Юстас! — уже предложил ему сигару и стул). Он впервые за четыре года сидел рядом с одним из равных себе, и вообще с кем бы то ни было из соотечественников, на равных основаниях. Так он мне сказал. Жаль, что я не могу вспомнить всего, что он мне сказал.

Виллоуби, остановившись в беспомощности, долго раскидывал мозгами и бросил в конце концов эту затею.

— Ну и вот, — снова заговорил он, — после того, как Фивершэм проторчал две недели в Бербере, негр разузнал, что Юсуф соль больше не продаёт, а возделывает дурру на небольшом поле у реки. От Юсуфа Фивершэм добился подробностей, достаточных для того, чтобы привести его к тому дому, внутри стены которого были спрятаны письма. Но Юсуфу более нельзя было доверять. Возможно, акцент выдал Фивершэма. Наиболее вероятным предположением является такое — Юсуф принял Фивершэма за шпиона и решил, что будет мудро опередить его и признаться эмиру Мохаммеду-эль-Хаиру в том, что он якобы и сам имел отношение к спрятанным письмам. Это, однако, всего лишь догадка. Важно другое. В ту же ночь Фивершэм один отправился в старый Бербер.

— Один?! — воскликнула Этни. — И что потом?

— Он отыскал дом — шестой в ряду, обращённый фасадом на узкую улочку. Передняя стена была разрушена, но две боковые и задняя ещё стояли, и в задней изнутри лежали письма, три фута от пола и два — от угла по правую руку. Фивершэм, расковыряв ножом грязевые кирпичи, сделал дыру, в которую смог просунуть руку. Стена оказалась толстой, и он ковырял всё глубже, то и дело пытаясь нащупать свёрток, и вот наконец его пальцы сжали его и вытащили наружу; и только он сунул его под полу своего джиббеха, как сзади на него упал свет фонаря.

Этни вздрогнула, как будто сама попала в ловушку. Она представила себе то широкое пятидворье со снесёнными крышами, лишь башни торчат тут и там, выделяясь на фоне неба, улицы пусты, и мёртвая тишина царит под звёздами, только из нового города доносятся крики и барабанный бой, да яркие огни ослепительно сверкают оттуда; и вот Гарри Фивершэм там один, и письма у него в руках, и, к слову сказать, часть вины его уже искуплена, и тут свет фонаря падает на него в том укромном уголке! В тот миг Этни весьма отчётливо увидела и место действия, и последовательность происходящего, и, даже держа на ладони перо, еле-еле смогла заставить себя поверить, что Гарри Фивершэм сбежал.

— Ну-ну, продолжайте же! — попросила она.

— Он стоял лицом к стене, а свет шёл с улицы позади него. Он не повернулся, но краем глаза смог заметить складки белого халата. Он незаметно, наощупь, проверил, надёжно ли спрятан свёрток, и сделал это с таким хладнокровием и тщательностью, что сам этому очень удивился в тот момент. Такое потрясение не только напрягло его нервы, но и заставило сосредоточиться, вызвало просветление ума, до тех пор незнакомое ему. Пальцы дрожали, он это заметил, когда завязывал узелки, но это было от перевозбуждения, а не от вызванной суетой спешки. Его разум работал быстро, но совершенно холодно и целенаправленно. Он абсолютно чётко заключил, что должен был предпринять. Каждая из его способностей сейчас необыкновенно прояснилась, но осталась в то же время необыкновенно спокойной. Зажав в руке нож, он глянул по сторонам и бросился на тех двоих, что поджидали его. Фивершэм подбежал к человеку, который держал фонарь, и, не забывая об острие копья и наклонив голову, поднырнул под него и отбил левой рукой, затем в прыжке нанёс удар правой. Араб упал, а его фонарь погас.