— Но я тоже причастен, — уверял её Виллоуби, — и вовсе не уклоняюсь от ответственности. Я весьма сожалею, что мы причинили Вам боль и вызвали раздражение, но я не нахожу какой-либо ошибки в том, что произошло. Я беру своё перо обратно и снимаю обвинение. Но всё это сделали Вы.

— Сделала я? — спросила Этни. — Что Вы имеете в виду?

Капитан Виллоуби резким движением повернулся к собеседнице:

— Бывает, что мужчина, живущий в Судане, всё-таки не превращается в невежду, не замечающего женщин и одной их прекрасной черты — всепрощения. Вы отдали перья Фивершэму, чтобы он мог искупить вину и спасти свою честь. Это очевидно.

Этни вскочила на ноги ещё до того, как капитан Виллоуби закончил своё высказывание, и в совершенно неподвижной позе встала перед ним, отвернув лицо. Виллоуби, сам того не ведая, как это случается с глупыми людьми, на сей раз поразил её проницательностью, добиться которой своим умом он никогда бы не смог. Он неожиданно указал Этни путь, который она могла бы избрать, но не сделала этого, и угрызения совести совершенно ясно дали понять, что ей следовало пойти именно тем путём. Но она умела показать, на что способна. Она не искала способ оправдать себя в собственных глазах, но и не собиралась позволять Виллоуби развивать далее его неправильное представление. Она признала, что ей тогда не достало милосердия и справедливости, и радовалась этому, поскольку её просчёт означал для Гарри Фивершэма возможность возвыситься.

— А не могли бы Вы повторить то, что сейчас сказали? — попросила она тихим голосом, — только, прошу Вас, как можно медленнее.

— Вы отдали перья, вложив их в руку Фивершэма…

— Он сам Вам об этом сказал?

— Да, — сказал Виллоуби и продолжил, — чтобы он смог, проявив впоследствии храбрость, заставить людей, их пославших, забрать их обратно, и тем самым восстановить свою честь.

— Но не он же Вам об этом сказал?

— Нет, это я предполагаю так. Видите ли, позор Фивершэма был, на первый взгляд, несмываем. Случай мог никогда не представиться — вероятность была слишком мала. Судя по тому, как всё происходило, Фивершэм мог провести в ожидании на Суакинском базаре ещё три года, прежде чем ему выпал бы шанс. Нет, мисс Юстас, для зарождения подобного плана мужчине требовалась женская верность и ободрение, только тогда он смог бы осуществить его.

Этни, рассмеявшись, опять повернулась к нему. Её нежное лицо сияло гордостью, более того — гордость, казалось, неким невообразимым способом освящала её, придавала глазам милосердие, улыбке на губах — доброту, а щекам — яркий, неземной румянец. И Виллоуби, глядя на неё, превзошёл самого себя.

— Да! — вскричал он, — Вы были той женщиной, которая замыслила это искупление.

Этни, счастливая, рассмеялась опять.

— А о четвёртом белом пере он Вам рассказал? — спросила она.

— Нет.

— Я открою Вам правду, — сказала она, снова садясь на своё место. — Этот план, от начала до конца, был рассчитан на его изобретательность, и я не поощряла его к исполнению задуманного. Вплоть до сегодняшнего дня я не слышала о нём ни слова. После того ночного бала в Донегале я не получала известий от мистера Фивершэма и не слышала никаких новостей о нём. Я попросила его тогда поднять эти три пёрышка, потому что они предназначались для него; я хотела показать ему, что согласна с обвинениями, символами которых они были. Это кажется жестоким, но я сделала больше. Я вырвала из своего веера четвёртое белое перо и протянула ему, чтобы он и его взял с собой. Справедливости ради Вы должны об этом знать. Я хотела положить конец, раз и навсегда и вовеки веков, не только своему знакомству с ним, но и любому доброму воспоминанию, которое он может сохранить, любой доброй мысли о нём, которая может остаться во мне.