Капитан Виллоуби не смог понять, так же, как не смогли ни генерал Фивершэм, ни Этни. Однако Виллоуби смог во всяком случае запомнить и пересказать, да и Этни образумили пять несчастных лет, прошедших с той ночи, когда Гарри Фивершэм, в комнатушке, примыкающей к залу в “Леннон Хаус”, поведал ей о своём воспитании, об утрате матери, о непреодолимой бездне, пролегшей между ним и отцом, и о страхе позора, который уродовал окружающий его мир и не давал покоя ни днём, ни ночью.

— Да, то был обман чувств, — воскликнула она, — я понимаю. Я могла бы понять это уже давно, да не смогла. В тот момент, когда появились эти перья, он, глядя мне прямо в глаза, очень простыми словами рассказал, почему их прислали. Затем о них узнал мой отец, и он, оставаясь совершенно спокойным, дождался, чтобы посмотреть старику в лицо.

Этни не знала ещё об одном похожем случае. Гарри Фивершэм съездил в Брод Плэйс, что в графстве Саррей, где не менее непоколебимо признался во всём старому генералу. Хотя Этни знала достаточно много.

— Он избегал вероятности струсить, а не вероятности испытать боль, — воскликнула она, — ах, был бы он чуточку постарше, да чуточку менее уверен в понятиях, да чуточку менее ограничен умом! Тогда я послушала бы его, тогда бы поняла! И во всяком случае, наверное, не была бы такой жестокой.

Не в первый уже раз её обуяли угрызения совести за то, четвёртое, перо, что она добавила к трём другим. Она сидела молча, придавленная ими. Однако капитан Виллоуби был человек упрямый, и ни при каких обстоятельствах не желал признавать ошибку. Он увидел, что совесть Этни, пусть косвенно, уличала и его, а терпеть это он не был готов.

— Да. Однако эти тонкие различия с практической точки зрения и вовсе неуловимы, — сказал он. — Не тонкие различия правят миром, и я не могу заставить себя подумать, что мы, трое мужчин, вообще были в чём-то виноваты, а раз не были, то и у Вас нет никаких причин для самобичевания.

Этни не успела задуматься над тем, что он конкретно имел в виду, упомянув в конце своего высказывания о ней, поскольку, когда он самодовольно откинулся на спинку скамьи, внутри неё внезапно вспыхнула злоба на него. Во время рассказа она, поглощённая его речью, перестала приглядываться к нему. Теперь же, когда он закончил, она оглядела его с головы до ног. Глупость и упрямство на лице этого человека стали ей заметны. “Как он смеет решать за них, за своих самых подлых на свете друзей, не говоря уже о Гарри Фивершэме?” — задала она вопрос самой себе и в тот же миг вспомнила, что сама поддержала тот приговор. По всему телу, покалывая вены, растёкся стыд. Она сидела, поджав губы и продолжая боковым зрением следить за Виллоуби, словно ждала, когда он вновь откроет рот, чтобы сразу же наброситься на него и растерзать беспощадно. Во время повествования была заметна его некоторая снисходительность по отношению к Фивершэму. “Пускай же он воспользуется ей снова,” — решила Этни. Однако капитан Виллоуби не произнёс больше ничего, и Этни сама нарушила молчание.

— Кто из вас троих первым решил послать перья? — вызывающе спросила она. — Не Вы?

— Нет. Я думаю, это был Тренч, — ответил он.

— Ах, Тренч! — воскликнула Этни и злобно ударила рукой, сжимавшей перо, о ладонь другой руки.