Поэтому, хотя она и была озадачена белым пером, которому Этни, казалось, придавала такое большое значение, хотя и интересовалась хорошими новостями о Гарри Фивершэме, принесёнными капитаном Виллоуби, хотя и обременяла тщетно свой разум догадками о том, что же такого могло произойти в ту ночь в Рамильтоне много лет назад, — она в течение всего обеда не выдала ничего, что касалось её озабоченности, а, напротив, без устали занимала гостью всякой маловажной болтовнёй. Миссис Адэр, когда хотела, умела быть хорошей собеседницей, а сейчас она — хотела. Однако всё было напрасно.

— Ты меня, наверное, сейчас совсем не слушаешь! — воскликнула она.

Этни, рассмеявшись, признала себя виновной. Она поспешила удалиться в свою комнату, как только обед закончился, и тем самым позволила себе провести предвечернее время в одиночестве. Сидя у окна, она вновь и вновь повторяла про себя историю, которую тем утром поведал ей Виллоуби, и сердце её трепетало, словно от божественных звуков музыки. Сожаление о том, что он не приехал и не рассказал ей об этом год назад, когда она была свободной, оказалось мелочью по сравнению с содержанием услышанного. Досада не смогла перевесить великую радость, да и вовсе исчезла из её мыслей. Её уязвлённая гордость, так и не оправившаяся после обиды, причинённой тогда, в зале “Леннон Хаус”, Гарри Фивершэмом, оказалась сейчас полностью восстановленной — всё тем же человеком! Она была очень благодарна Гарри Фивершэму за то, что он, в столь значительной степени подвергая опасности себя, вернул ей это чувство, которым она сейчас сияла. Солнце веселее, по-новому засветило для неё, и пульс стал биться чаще. Сама юность вновь была подарена ей в тот августовский день.

Разомкнув замок выдвижного ящика комода, Этни вынула оттуда портрет — единственную вещь из всех, подаренных Гарри Фивершэмом, которую она сохранила, и порадовалась тому, что сделала это. Это был портрет некоего человека, умершего для неё — она это очень хорошо знала, потому что в сердце её не было и мысли о неверности по отношению к Дарренсу, — но этот некто был другом. Она смотрела на него с великим счастьем и удовольствием, потому что Гарри Фивершэму, для собственного воодушевления, не потребовалось никакого проявления верности с её стороны, никакого её ободрения, чтобы сквозь годы парить в вышине вдохновений. Убирая фотографию обратно в ящик, она положила вместе с ней белое перо и закрыла оба этих предмета ключом.

Она вернулась к окну. Там, на лужайке, танцевали тени высоких деревьев, раскачиваемых лёгким ветерком, а разомлевший солнечный свет стал красным. В тот момент Этни ощутила в сердце тоску по родным краям, ведь она была — дитя своего графства, о чём много лет назад узнал Гарри Фивершэм. Был месяц август, когда с гор Донегала начинает сходить вереск. Как жаль, что эта добрая весть не привезена ей туда! Этот пустяк немного омрачил её радость. Эта земля чужая для неё, а там она разделила бы своё счастье с природой — с бурыми горами, тут и там обнажающими гранит, со звонкими, быстрыми ручьями. Глубокая скорбь и великая радость обладали для Этни Юстас одним общим качеством — и та и другая тянула её домой, там ей легче переживалось и ярче радовалось.