Но одно живое напоминание о Донегале всё же было рядом с ней — старая колли Дэрмода стала её неразлучным другом. Ей она доверяла свои признания, и пусть голос иногда осекался из-за слёз — собаке ведь всё равно. Она поняла многое из того, о чём Виллоуби умолчал и о чём Фивершэм ему вообще не рассказал. Например, о тех трёх годах скрывания в переполненном городке Суакине, откуда, выступая маршем, уходили сражаться войска, а потом возвращались — запылённые, истекающие кровью, но увенчанные лаврами победы. Гарри Фивершэм был вынужден уходить, крадучись, прочь при их приближении, чтобы кто-нибудь из его старых друзей — Дарренс, а может быть, Виллоуби или Тренч — не заметил его и не узнал под обманчивой внешностью. Паника, охватившая его, когда он впервые увидел мрачные, бурые стены Бербера, ночь, проведённая на пустыре среди развалин, безуспешный поиск колодца среди движущихся дюн Обака — всё это, происходившее с ним, Этни живо представляла и, размышляя над каждым случаем в отдельности, спрашивала себя: “А где я была в это время, и что делала?”

Она сидела в золотистой дымке до тех пор, пока блики солнца на речной глади не начали тускнеть; с шумом закружились над вершинами деревьев грачи, рассаживаясь на ночь по ветвям и напоминая Этни — вечер наступил.

Она пришла на ужин, пребывая в бодром и жизнерадостном настроении, чем удивила своих друзей. Миссис Адэр была вынуждена признать, что такое бывало редко, чтобы её глаза излучали звёздное сияние, а щёки украшал свежий румянец. Она была больше, чем когда-либо, уверена, что капитан Виллоуби принёс волнующие новости, и больше, чем когда-либо, мучилась тщетными усилиями разгадать их природу. Однако миссис Адэр, несмотря на озадачивавшие её вопросы, всё же принимала участие в разговоре, и ужин прошёл в обстановке, не приводящей в замешательство, что было неведомо Дарренсу с тех пор, как он приехал домой в “Гессенс”. Он тоже сбросил с себя обузу замкнутости, его настроение поднялось, чтобы соответствовать духу Этни; он отвечал смехом на смех, а выражение неловкости, привычное на его лице, и вид человека, слушающего так, будто уши могли услышать то, чего не видели глаза, исчезли.

— Ты сегодня сыграешь на своей скрипке, я надеюсь, — сказал он с улыбкой, когда они поднялись из-за стола.

— Да, — ответила она, — сыграю. От всего сердца.

Дарренс, рассмеявшись, открыл дверь. Скрипка оставалась взаперти в своём футляре в течение последних двух месяцев. Для Дарренса она служила мерилом: когда душа Этни была в спокойствии, футляр был открыт, и инструменту дозволялось разговаривать; когда душа её была больна, инструмент хранился в молчании, чтобы не сказал слишком много, не разбередил старые раны и не представил их взору посторонних. Этни и сама знала, что её скрипка — подруга несдержанная. Но сегодня вечером её необходимо вынуть.

Миссис Адэр подождала, пока Этни не окажется вне пределов слышимости.

— Ты в этот вечер заметил, что в ней произошла перемена? — спросила она.

— Конечно, неужели нет? — отвечал Дарренс. — Я ждал этой перемены, надеялся на неё и отчаивался из-за неё.

— Ты так рад этой перемене?

Дарренс откинул голову назад: — А Вы удивляетесь, что я рад? Она всегда была доброй, дружелюбной и бескорыстной, и остаётся такой. Но сегодня ясно — впервые ясно — что её наполняет нечто большее, чем дружелюбие.

На лице миссис Адэр появилось выражение сожаления, и она вышла из комнаты без дальнейших слов, так что Дарренс оставил при себе всё, что касалось той значительной перемены в Этни. Миссис Адэр подняла шторы в гостиной и открыла окно, впуская лунный свет внутрь; затем, увидев, что Этни открывает футляр своей скрипки, вышла на террасу, почувствовав, что не сможет усидеть и вытерпеть её общество.