|
Труппа странствующих музыкантов играла для этой арабо-египетско-негритянской толпы за плату, которой хватило бы на ночлег и ужин. Их было четверо, и, насколько я мог видеть, все четверо были греки. Двое были, очевидно, муж и жена — оба пожилые, оба неряхи и одеты чуть ли не в лохмотья; он — худой мужчина с болезненным лицом, седовласый и черноусый; она — полная, неуклюжая женщина с крупными чертами лица. Что до остальных двоих, то одна, должно быть, была их дочь — девушка лет семнадцати, не то чтобы очень привлекательная, но одетая и принаряженная с особенной щепетильностью, что в том грязном и убогом окружении делало её красавицей. Та забота, с которой она была одета, придала мне уверенности, что она была их дочь, и, по правде говоря, я был даже несколько тронут мыслью, что отец и мать просто вынуждены ходить в лохмотьях, лишь бы она, любой ценой, могла быть нарядной. Чистая ленточка, подбиравшая волосы сзади, платье из какого-то белого материала, нигде не порванное, даже башмачки — всё придавало ей очень опрятный вид. Четвёртым был молодой человек, сидевший у окна спиной ко мне и склонившийся над своей кифарой. Однако я смог увидеть, что он был с бородой. Когда я подошёл, старик играл на скрипке, хотя играл — это не то слово. Тот шум, который он издавал, больше напоминал скрежетание карандаша по грифельной доске; он резал слух, и казалось, что это сама скрипка визжит от боли. И вот, пока он пиликал, а молодой человек колотил по кифаре, пожилая с девушкой медленно кружились в вальсе. Может быть, звучит потешно, когда слушаешь, но если бы ты могла видеть!.. Это действительно брало за душу. Не думаю, что я за свою жизнь видел что-то более печальное. Находящееся снаружи сборище — напомню тебе, то были негры, хохочущие над музыкантами и по очереди отпускающие в их адрес разного рода мерзкие шуточки, и четверо белых людей внутри — пожилая женщина, неуклюжая, в тяжёлой обуви, лоснящаяся от пота, неумело танцующая и задыхающаяся от изнеможения; девушка, юная и гибкая; двое мужчин и их вымученная музыка невпопад и не в лад; а над тобой — усыпанное звёздами африканское небо; а вокруг тебя — бескрайняя, безмолвная, величественная пустыня под луной. Ты только представь себе! Сама неуместность зрелища уже причиняла боль.
Он на минуту прервался, пока Этни рисовала в своём воображении картину, которую он только что описал. Представив себе склонившегося над кифарой Гарри Фивершэма, она первым делом спросила себя: “Как он попал в эту труппу?” Было по крайней мере понятно, что он и не собирался возвращаться в Англию, и он определённо не придёт к ней, пока она не пошлёт за ним. И она выяснила из того, что рассказал ей капитан Виллоуби, что он не ждал от неё письма — он не передал с Виллоуби никакого названия места, где оно дошло бы до него. Но что же он всё-таки делал в Вади Халфе, бродя переодетым вместе с этой труппой? У него были деньги, так сказал ему Виллоуби. — Ты разговаривал с ним? — вдруг спросила она. — С кем? Ах, с Гарри? — ответил Дарренс, — да, потом, когда узнал, что тот, игравший на кифаре, был он. — И как же ты об этом узнал? — задала Этни следующий вопрос. — Когда вальс закончился, пожилая женщина опустилась в изнеможении на скамью возле белой стены, молодой человек поднял голову от своей кифары, старик выскоблил из скрипки новый аккорд, а девушка вышла вперёд и запела. В её голосе были молодость и свежесть, но не другие свойства музыки, и пение оказалось таким же, как и всё остальное представление, неумелым. Старик, тем не менее, улыбался, а мать тяжёлым башмаком отбивала такт, с гордостью кивая мужу — смотри, дескать, на что способна наша дочь. А в толпе арабов и негров вновь раздались непонятные насмешки на их языке, и кругом разошёлся злой ропот. Ужасно, не правда ли? — Правда, — медленно, отсутствующим голосом ответила Этни. |
