Так Этни получила ответ, истолкованный для неё Дарренсом. Она молча сидела, глубоко тронутая его рассказом. Просто замечательно, что увертюра, её любимое музыкальное произведение, содержала весть о том, что он не забыл о ней, что, несмотря на четвёртое перо, относился к ней дружелюбно. Гарри особенно и не потрудился, чтобы выучить мелодию — это было бы напрасно. Но Этни была взволнована, так как до этого полагала, что ничто уже не возымеет такой силы, чтобы взволновать её. Она гадала, мечтал ли Гарри так же, как она этим вечером, пока сидел в той маленькой, убогой, побеленной известью кофейне и извлекал из инструмента похожие на музыку звуки для негров, греков и арабов, сгрудившихся у окна, о том, чтобы отзвук той мелодии, пусть совсем слабый, донёсся до неё через весь мир. Она совершенно точно знала теперь, что как бы ни притворялась впоследствии, что забыла Гарри Фивершэма, — это будет притворство, и не более того. Видение освещённого кафе в пустынном городе никогда надолго не покинет её воображение, однако она вовсе не собиралась из-за него уступать своей решимости притворяться, что она забыла. Одно лишь осознание того, что она однажды повела себя несправедливо и грубо по отношению к Гарри, придало ей ещё большую уверенность, что Дарренс не должен пострадать из-за её ошибок.

— Я сказал тебе в прошлом году, Этни, там, на Хилл Стрит, — продолжал Дарренс, — что нигде и никогда не желал бы вновь встретиться с Фивершэмом. Я был не прав. Оказывается, это он упорно не хотел встретить меня, а отнюдь не я. В тот момент, когда понял, что выкрикнул моё имя, он попятился и, забормотав по-гречески, попытался скрыться от меня в толпе, но я, поймав его за руку, не отпускал. Он чем-то очень сильно обидел тебя, я знаю это и знал тогда, но вспомнил не об этом, а о том, что на протяжении многих лет Гарри Фивершэм был мне другом, единственным, лучшим другом; о том, как мы гребли в одной лодке в Оксфордском университете — он загребным, я седьмым; о том, как в течение трёх “Восьмёрок” подряд на последних сотнях ярдов мы вырывались вперёд, обгоняя соперников, и полоски на его тельняшке прыгали в глазах от головокружения. Как летом вместе купались в Сэндфордской запруде. Как ужинали на Кеннингтон Айленд. Как прогуливали лекции и плавали на пароходе вверх по Черу до Айслипа. И вот он очутился в Вади Халфе в образе опустившегося на дно изгоя, примкнувшего к труппе музыкантов; злая судьбина довела его до того, что он был вынужден забрести в тот грязный городишко и отвратительно плохо играть там на кифаре перед толпой местных дикарей, среди которых, впрочем, было несколько образованных греков, чтобы получить ночлег и заработать на ужин.

— Нет, вдруг оборвала его Этни, — он не по этой причине шёл в Вади Халфу.

— А по какой же? — спросил Дарренс.

— Мне не приходит в голову. Но в деньгах он вообще не нуждался. Отец продолжал слать ему жалованье, а он принимал его.

— Ты уверена?

— Вполне. Я только сегодня об этом услышала.

Это была ошибка; Этни впервые за сегодняшний вечер оказалась недостаточно бдительной, и даже не заметила, что совершила промах. Она была слишком поглощена рассказом Дарренса. Однако Дарренс и сам был не менее занят, так что сие утверждение прошло в данную минуту незамеченным обоими.

— Значит, ты не узнал о том, что привело мистера Фивершэма в Халфу? — спросила она. — Разве ты не расспрашивал его? Почему ты не спросил? Почему?

Она была разочарована, и горечь разочарования придала страсти её восклицанию. Вот она, последняя новость о Гарри Фивершэме, но — неполная, как полписьма. И может так случиться, что эта оплошность никогда не будет исправлена.

— Я поступил глупо, — сказал Дарренс. Теперь в его, как и в её, голосе было почти столько же сожаления; и из-за этого самого сожаления он не отметил ту страсть, с которой говорила она.