Этни, посидев некоторое время в полной тишине, спросила:

— То письмо у тебя с собой?

— Да.

— Мне бы хотелось его прочитать.

Она встала со стула и подошла к Дарренсу. Он вынул из кармана письмо и дал ей, а она, взяв его, вернулась. Стоя у окна в ярком свете луны и положив руку на сердце, Этни вновь и вновь перечитывала его. Письмо было подробным. Владелец кафе, в котором выступала труппа, грек по национальности, признал, что Джозеппи (под таким именем он знал Фивершэма) побрёл на юг, взяв с собой бурдюк с водой и запас фиников, хотя зачем — он или не знал, или не пожелал говорить. Этни хотела задать вопрос, однако понадобилось время, прежде чем она смогла доверить своим устам отчётливо и без запинки произнести его.

— Что же случится с ним?

— В лучшем случае — плен, в худшем — смерть. Смерть от голода, жажды или рук дервишей. Однако остаётся всё же надежда, что его схватили и заточили в тюрьму. Он ведь белый. Если его поймали, то, возможно, приняли за шпиона; кроме того, те, пленившие его, будут уверены, что он осведомлён о наших планах и численности. Я полагаю, что его, скорее всего, перешлют в Омдурман. Я написал Калдеру. Из Вади Халфы то и дело выходят тайные агенты, и мы часто слышим о том, что творится в Омдурмане. Если Фивершэма увели туда, то я рано или поздно узнаю. Однако он, должно быть, сошёл с ума. Это единственное объяснение.

У Этни же было другое мнение, и она знала, что именно её — правильное. Она, потеряв бдительность, вслух высказала его Дарренсу.

— Полковник Тренч, — сказала она, — сидит в Омдурманской тюрьме.

— О да, — отвечал Дарренс, — Фивершэм не будет там совсем один. Какая-никакая, а всё-таки поддержка, и возможно, что-то и удастся предпринять. Когда от Калдера придут новости, я сообщу тебе. Возможно, что-нибудь придумаем.

Дарренс, очевидно, неверно истолковал её замечание. Во всяком случае, он по-прежнему смутно представлял себе мотив, увлёкший Фивершэма на юг, куда не добирались египетские дозорные. И он должен оставаться в потёмках. Ведь решимость Этни и впредь притворяться, что она забыла, даже сейчас не ослабла. Она стояла у окна с зажатым в руке письмом. Ей ни в коем случае нельзя кричать и падать в обморок, она должна вести себя тихо и оставаться совершенно спокойной. Она должна говорить только при необходимости и ровным голосом, даже теперь, когда узнала, что Гарри Фивершэм ушёл на юг и угодил, как и полковник Тренч, в Омдурманскую тюрьму. Но всё это оказалось выше её сил, потому что, когда полковник Дарренс заговорил снова, она испытала нестерпимое желание убежать и остаться наедине со страшной новостью. Тишина и прохлада, тёмные тени деревьев в саду звали её к себе.

— Ты, наверное, удивляешься, — сказал Дарренс, — зачем я рассказал тебе этой ночью то, о чём до сих пор умалчивал. До этого я не осмеливался, и хочу объяснить, почему.

Этни не заметила в его голосе ликования и не подумала о том, что это могло быть за объяснение. Она в тот момент лишь почувствовала неспособность выслушать. Само звучание голоса стало невыносимым. Она едва ли понимала то, что Дарренс говорил, а лишь осознавала, что звучит голос, и это звучание должно прекратиться. Стоит ей, стоящей возле окна, сделать шаг — и она окажется там, по ту сторону подоконника, на свободе. Дарренс продолжал говорить из темноты, увлечённый собственной речью, однако Этни уже не слышала ни слова. Осторожно подобрав юбки так, чтобы они не зашелестели, она шагнула из окна. Это была третья оплошность, которую она совершила той, полной событий, ночью.

19. Миссис Адэр вмешивается

Этни задумала уйти незамеченной, однако на террасе, неподалёку от распахнутого окна гостиной, скрытая тенью дома, сидела миссис Адэр.