|
Здесь она была одна, точнее, с шотландской овчаркой Дэрмода, увязавшейся за ней; она нашла, наконец, уединение и тишину, столь необходимые ей сейчас. Ещё бы несколько слов от Дарренса, и её благоразумие оказалось бы сломленным таким напряжением. Стена притворной привязанности, которую в течение последних месяцев она так старательно выстраивала вокруг него, и заглянуть за которую он никогда бы не смог, оказалась бы разбитой и сравненной с землёй. Дарренс всё же выглянул из-за этой стены — он изумлёнными глазами смотрел в тот момент поверх этой стены; однако Этни этого не знала. Луна отблескивала серебром поверх дремлющего устья, высокие деревья мечтательно вытянулись к звёздам; волны прилива ласково плескались о берег; негромко журчала река. Она сидела на скамейке, стараясь вобрать в своё сердце спокойствие летней ночи, перенять у окружающих растений, цветов и деревьев их терпение и необыкновенную стойкость. Однако это у неё так и не получилось, настолько происшествия дня переутомили её. Вчера утром в этом самом саду она услышала хорошие новости от Виллоуби и благодаря им вновь обрела Гарри Фивершэма. Утром обрела, а вечером потеряла, потому что услышала дурные вести, и теперь уже, вероятнее всего, не увидит его до скончания дней. Гарри Фивершэм собрался до крупицы искупить свою вину, и теперь ей хотелось криком выразить протест его упрямому намерению, хотя сама же и толкнула его на этот путь. “Конечно, он мог бы уже остаться довольным”, — думала она, — “ведь он постарался для того, чтобы восстановить свою честь в глазах одного из троих, но сделал достаточно, чтобы восстановить её в глазах всех.”
Однако он ушёл на юг, чтобы присоединиться к полковнику Тренчу в Омдурмане. Этни совсем ничего не знала об этом запущенном, опалённом солнцем городе, об отвратительных обычаях и нравах его обитателей и об ужасах местной тюрьмы. Однако капитан Виллоуби намекнул достаточно для того, чтобы наполнить её воображение страхом. Он собрался было начать рассказывать, что означал омдурманский плен, но она тогда отказалась слушать; и сейчас, вспомнив об этом, заломила себе руки. Его, наверное, жестоко пытают. Может быть, в этот самый час, этой летней ночью… Нет, нельзя давать волю воображению. Ласковый шелест прибоя на берегу напомнил Этни о другой, хорошо знакомой ей реке, которая вот так же журчала для неё свои песни однажды, пять лет назад, когда она стерегла летнюю ночь до самого рассвета. Никогда прежде не испытывала она такого сильного желания оказаться в родной стране, в окружении знакомых гор и ручейков — никогда, даже вчерашним днём, когда сидела у окна и наблюдала за тем, как устье реки постепенно меняло цвет. Донегал был для неё святыней; когда она жила там, то родное графство, казалось, оберегало её от земных пороков, возвышало над другими людьми, и, поскольку сейчас её сердце зашлось неизбывной тоской по нему, в глубине её души вдруг возникла лютая ненависть к сокрытиям, уловкам и интригам, к которым она прибегала раньше и к которым вынуждена будет прибегнуть вновь. А ещё усталость нашла на неё. Но она не изменила своего решения — две жизни не будут загублены из-за того, что она живёт в этом мире. Завтра она соберётся с силами и начнёт всё заново. Ибо Дарренс вообще не должен знать, что есть кто-то другой, кого она в своих мыслях ставит выше его. А между тем Дарренс, сидя в полумраке гостиной, подвёл свою исповедь к завершению. — Таким образом, видишь ли, — сказал он, — я не мог говорить о Гарри Фивершэме до сих пор, потому что боялся, что то, что должен был рассказать, окажется для тебя весьма болезненным. Я боялся того, что ты по-прежнему помнишь о нём, несмотря на прошедшие пять лет. Я понимаю, конечно, что ты была моим другом; но я не был уверен, что ты в душе и для него не более чем друг. И этой ночью я смог без опаски рассказать тебе обо всём. Теперь, во всяком случае, он ожидал ответа. |
