— Он попытался объяснить по-арабски, — продолжал Дарренс, — что, мол, он и его друзья всего лишь бедные, мирные люди, и что если я дал ему слишком много денег, то мне следует забрать их, и всё время хотел вырваться, но я крепко держал его. “Меня не проведёшь, Гарри Фивершэм!” — сказал я, и только после этого он сдался и сказал по-английски, шёпотом: “Пусти меня, Джек, дай мне уйти.” Вокруг нас собралась толпа. Очевидно, у Гарри была причина скрываться; возможно, из-за позора, что он так низко пал. Я сказал: “Как только освободишься, приходи в Халфу, ко мне домой,” — и отпустил его. Я прождал его на веранде всю ночь, но он не пришёл. Утром мне нужно было уходить в пустыню. Я почти всё рассказал о нём своему другу, пришедшему проводить меня, Калдеру, — да ты же его знаешь! Это тот, кто прислал тебе телеграмму, — сказал Дарренс и засмеялся.

— Да-да, помню, — ответила Этни.

Это была вторая оплошность, совершённая ей в ту ночь. Получение телеграммы от Калдера было ещё одним пунктом в перечне того, о чём Дарренс не должен был знать, но она в очередной раз не заметила, что совершила ошибку, и даже не подумала о том, откуда Дарренсу вообще стало известно о телеграмме.

— В самый последний момент, — продолжал Дарренс, — когда мой верблюд поднялся с земли, я наклонился, чтобы сказать ему, мол, позаботься о Фивершэме, но не сделал этого. Видишь ли, я ничего не знал об его жалованьи, а просто подумал, что он опустился довольно низко, и ему не хотелось, чтобы ещё кто-то об этом узнал. Так что я отправился в свой поход, сохранив молчание.

Этни кивнула. Ей это не могло не понравиться, как бы горько ни сожалела она об утраченных известиях.

— А после этого ты не видел мистера Фивершэма?

— Я отсутствовал девять недель. А вернулся слепым, — ответил он просто, и сама простота его слов дошла до сердца Этни. Он словно просил прощения за свою слепоту, за то, что она помешала ему навести справки. Она начала осознавать, что тем, кто с ней сейчас разговаривал, был действительно Дарренс, но он стал продолжать, и то, что он сказал, заставило её совершенно забыть обо всех предосторожностях.

— Я сразу отправился в Каир, и Калдер поехал со мной. Там я рассказал ему о Гарри Фивершэме и о том, как я встретил его в Тевфикиехе. Я попросил Калдера по приезде назад в Халфу навести справки, найти и помочь Гарри, если он сможет, и ещё попросил дать мне знать о результате. Неделю назад я получил письмо от Калдера, и я им очень и очень обеспокоен.

— О чём же он написал? — спросила Этни с тревожным предчувствием, поворачиваясь на стуле от лунного света к тени комнаты и к Дарренсу. Она подалась вперёд, приглядываясь к его лицу, но темнота скрывала его. Внезапный страх пронизал её насквозь и остудил кровь, но из тьмы заговорил Дарренс:

— О том, что обе женщины и старый грек отправились назад, на север, сев на пароход, отходивший в Асуан.

— Выходит, мистер Фивершэм остался в Вади Халфе? Значит, так? Так, да? — оживившись, сказала она.

— Нет, — ответил Дарренс, — Гарри Фивершэм не остался. На следующий день после того, как я отправился на восток, утром, он, обойдя Халфу стороной, пошёл на юг.

— В пустыню?

— Да, но в ту пустыню, что на юге, во вражеской стране. Он выглядел таким же, каким я его встретил, и нёс свою кифару. Его видели. В этом не может быть сомнения.

Этни, посидев некоторое время в полной тишине, спросила:

— То письмо у тебя с собой?

— Да.