— Правда, — медленно, отсутствующим голосом ответила Этни. Как ей был безразличен Дарренс, когда начал говорить, так же не питала она никакого сочувствия к троим изгнанникам фортуны. Её полностью поглотила тайна пребывания Гарри Фивершэма в Вади Халфе. Она была совсем рядом и слушала послание, которое он передавал ей. Через открытое окно луна вбросила на пол, к её ногам, широкую полосу серебряного света, и она, пока слушала, неотрывно смотрела на этот отблеск, словно он сам был окном, через которое, если очень хорошо постараться, можно было увидеть то кафе, маленькое и далёкое, сияющее посреди улицы городка под названием Тевфикиех, что на суданской границе.

— А потом? — спросила она, — песня закончилась, а потом?

— Молодой человек, по-прежнему сидевший ко мне спиной, — возобновил свой рассказ Дарренс, — начал вытренькивать на кифаре соло. Он брал столько неверных нот, что и мелодию-то сначала оказалось трудно схватить. Смех и шум в толпе усилился, и я, раздосадовавшись, стал было уже отворачиваться, как вдруг несколько нот, точнее — ряд случайно сыгранных правильно нот остановил меня. Я опять прислушался и стал узнавать некую навязчивую мелодию — совсем слабую, бездушную, призрачную, и всё же знакомую. Так я стоял на песчаной улице, в окружении лачуг, спрятанных за растущими в ряд чахлыми деревьями, и перенёсся с Востока в Рамильтон, под растаявшее небо Донегала, в тот летний вечер, когда ты сидела у открытого окна, так же, как сидишь сейчас, и играла Мусолинскую увертюру, ту самую, что вновь исполнила сегодня.

— То была мелодия увертюры? — воскликнула она.

— Да, и исполнял её Гарри Фивершэм. Я не сразу распознал её, ведь тогда ещё не особенно быстро соображал.

— Как сейчас, например, — сказала Этни.

— Сейчас, во всяком случае, быстрее, и сейчас-то точно узнал бы. А тогда всего лишь проявил любопытство — как так случилось, что какой-то бродяга-грек смог вспомнить мотив? И я решил наградить его за усердие, подумав, что тебе бы это понравилось.

— Да, — прошептала Этни.

— Итак, когда он вышел из кофейни и со шляпой в руке приблизился к глумящейся над ним толпе, я бросил ему соверен. Он, вздрогнув от удивления, повернулся ко мне, и, несмотря на бороду, я узнал его. И он, прежде чем успел с собой совладать, выкрикнул: “Джек!”

— А ты и не мог ошибиться, — задумчиво сказала Этни. — Нет, тот человек, бренчавший на кифаре, был… — с её губ чуть было не сорвалось имя, но она успела опомниться и не произнести его, — был мистер Фивершэм. Но в музыке он не смыслил ничего, я это очень хорошо помню. — Она рассмеялась, вспомнив о полной неспособности Фивершэма ценить всякую музыку, кроме той, что она сама исполняла на своей скрипке. — У него не было слуха. Если даже умудриться и сыграть что-то фальшивое и режущее, то и тогда это не привлекло бы его внимания. Он не мог вспомнить ни одного мотива из Мусолинской увертюры.

— И всё же то был Гарри Фивершэм, — ответил он. — Он каким-то образом вспомнил, и я могу это понять. Ведь у него было так мало из того, о чём он имел желание помнить, и он, изо всех сил стремясь сохранить в памяти это малое, путём долгих упражнений всё же ухитрился извлечь из своей кифары некое подобие того, о чём помнил. Разве ты не можешь себе представить, как он мысленно склеивает воедино обрывки музыки, помногу раз напевает, насвистывает мотив, всё время путаясь и ошибаясь, пока в один прекрасный день он не запомнится ему твёрдо? И разве ты не можешь себе представить, как он потом старательно подбирает этот мотив, пощипывая струны? А я — могу.

Так Этни получила ответ, истолкованный для неё Дарренсом.