— Вон туда, к воде.

— Собака с ней, я надеюсь?

— Собака увязалась следом, — сказала миссис Адэр.

— Я рад, — сказал Дарренс. Он отлично знал, как может утешить Этни её любимица в этот час печали; а может быть, и сам немного завидовал собаке. Миссис Адэр поразилась, что даже в минуты душевных страданий он мог думать о том, что и такой пустяк может облегчить Этни её горе. Она наблюдала, как он направился наискосок по саду, к проходу в изгороди. Он ровно и уверенно шёл вперёд по дорожке, как нормальный, зрячий человек. Ничто в его походке или поведении не выдавало, что он в ту ночь лишился того единственного, что у него ещё оставалось.

20. Запад и восток

Дарренс, перейдя через поле, возвратился в собственный дом в “Гессенс” и обнаружил, что слуга не спит, дожидаясь его.

— Погаси огни и ступай отдыхать, — сказал Дарренс и через холл направился в свой кабинет. Такое название, впрочем, вряд ли подходило для того помещения, ибо оно всегда было скорее оружейной комнатой, нежели рабочим кабинетом.

Посидев некоторое время на стуле, он затем встал и принялся тихо ходить по тёмной комнате взад-вперёд. Чаши и кубки, завоёванные им в прошлые годы, были беспорядочно нагромождены тут и там, однако он точно знал, где именно стоит каждый из призов, узнавал его по форме и, по очереди осязая их, чувствовал своего рода успокоение. Он касался то одного, то другого, брал их в руки и поглаживал ласково, думая при этом, что вот он теперь слепой, а они — сияют ли так же, как когда-то, содержатся ли в чистоте? Вот этот кубок на тонкой ножке он выиграл в Колчестере, на полковых скачках с препятствиями. Он припомнил тот хмурый день, серые облака на небе и унылый вид вспаханных, расчерченных изгородями полей. А вон тот, выполненный в форме изящной карандашницы оловянный предмет, стоящий на его письменном столе, он приобрёл очень давно, ещё на университетских “Четвёрках”, когда только-только поступил в Оксфорд. Каминную полку украшало серебряное копыто любимого коня. Все эти памятные подарки превращали комнату в музей, и Дарренс, ощупав экспонаты, хранившие летопись добрых старых времён, подошёл, наконец, к ружьям и винтовкам.

Он стал снимать их с полок. Они значили для него больше, чем скрипки для Этни, и могли бы много чего рассказать, но — только ему. Он сидел с “ремингтоном” на коленях и заново переживал один длинный и жаркий день в горах, к западу от Берениса, когда ему удалось подкрасться ко льву, преодолев открытый участок каменистой местности, и перед самым закатом солнца убить его с трёх сотен ярдов. Другая винтовка напомнила ему об его первом каменном козле, подстреленном на хребте Хор Барака, а также об антилопе, выслеженной среди гор к северу от Суакина. Здесь же было и ружьецо “гринер”, которым он пользовался вечерами на зимней охоте, плавая в лодке по этому самому ручью устья Салкомбы. Именно им он впервые подстрелил дикую утку; он поднял его, проведя левой рукой по гладкому подстволью и взявшись за него, и почувствовал, как приклад удобно упирается в ямку плеча, будто срастаясь с ним. Однако оружейный отзвук стал для него слишком громким — так же резко скрипка Этни кричала в те далёкие дни, когда пропал Гарри Фивершэм, а она осталась одна. Он перетрогал затворы и осознал, что прицелиться больше никогда не сможет, и вся ущербность его положения ясно и неопровержимо предстала перед ним.

Он вернул ружья на их места, и его вдруг охватило желание пренебречь слепотой — сделать вид, что она ему не помеха, и при этом так постараться, чтобы она действительно перестала быть таковой. Желание росло и, сотрясая, превратилось в страсть, унося его, окрылённого, прочь из тех стран, где звёзды тусклы и невзрачны, прямо на Восток, чьи запах и шум, купола мечетей, горячее солнце, разномастные толпы улиц и голубая сталь неба над головой воодушевили его настолько, что он, сорвавшись со стула, принялся без устали вышагивать по комнате.