|
Ему бы только выдержать и сыграть эту роль до конца, только бы обвести вокруг пальца своих захватчиков, чтобы они, сбившись с толку, не поняли, кто он на самом деле — обыкновенный сумасшедший или шпион, направлявшийся к непокорным племенам Кордофана, чтобы пообещать им поддержку оружием. Тогда у него будет шанс, что они побоятся избавляться от него собственноручно и перешлют дальше, в Омдурман. Однако сделать это будет трудно. В доме эмир с советниками обсуждали его дальнейшую судьбу, а на речном берегу, в поле его зрения зловеще возвышалась виселица, чёрная на фоне жёлтого песка. Гарри Фивершэм был весьма доволен цепью на шее и кандалами на ногах, ведь они помогали ему не выдать паники, убеждая в её бесполезности.
Ожидание длилось уже несколько часов; солнце поднималось всё выше, но никто не выходил из ворот. Никогда раньше ему не приходилось испытывать подобных мук. Тогда, в Бербере, на протяжении всей половины месяца его не покидала надежда на благополучный исход. Когда на пустыре среди развалин его осветил сзади фонарь, то необходимо было действовать решительно и мгновенно, времени бояться или размышлять не было совсем. Сейчас времени было много, даже слишком. Итак, у него есть время, чтобы предугадать и предусмотреть. Он почувствовал, как душа уходит в пятки, совсем как в те далёкие дни, когда он слышал, как гончие псы дрались и скулили в лесной чаще, а он сидел на коне и дрожал. Он украдкой взглянул в сторону виселицы и представил, как стервятники, садясь ему на плечи, бьют крыльями перед глазами. Однако он окреп и возмужал за годы испытаний, и первостепенное значение в его уме занимал не страх телесных страданий, и даже не страх того, что он, смалодушничав, нетвёрдо пойдёт к высокой виселице; гораздо сильнее его пугало другое — если он умрёт здесь, сейчас, в Донголе, то Этни никогда не возьмёт назад то четвёртое перо, и его вожделенной надежде на то самое “потом” никогда не суждено будет сбыться. Как хорошо, что на шее — ярмо, а на ногах — кандалы! Собравшись с мыслями, он стоял один и, не имея рядом никого, с кем разделить невзгоды, продолжал смеяться, шаркать ногами и корчить рожи своим мучителям. Прямо перед ним пела монотонную песню и плясала, размахивая руками, старуха-ведьма. Жестами она грозила ему отвратительными увечьями, а её слова в просторечьи описывали ужас предсмертных мук, совсем скоро предстоящих ему, и вечных мучений в аду, которым он подвергнется потом. Фивершэм всё понимал и внутренне содрогался, однако внешне повторял её телодвижения, кивал и кривлялся ей, будто она воспевала для него рай. Остальные, наставив на уши пленника горнила войны, дули что есть мочи. — Ты слышишь, кафр? — кричал мальчишка, восторженно танцуя перед ним, — ты слышишь наши омбейехи? Громче дуди! Дуди громче! Но пленник лишь показывал связанными руками, как бы он хлопал в ладоши, да выкрикивал, что их музыка очень хороша. Затем к толпе присоединился рослый воин с длинным и массивным копьём. При его приближении раздался чей-то окрик, и толпа расступилась, освобождая проход. Он остановился перед пленником и, прежде чем уколоть, принялся балансировать копьём и раскачивать его взад-вперёд в согнутой и расслабленной руке; так игрок в крикет подаёт мяч. Фивершэм затравленно осматривался вокруг и, не видя спасения, внезапно выставлял грудь навстречу удару. Однако копьё не доставало его, потому что, как только воин делал выпад плечом, один из четверых стражей резко и сильно дёргал цепь ошейника, пленника отшвыривало назад, и он, придушенный, падал на спину. Трижды — и каждый раз под рёв восхищения — повторилась эта потеха, а затем у входа в дом Неджуми появился солдат. — Ввести кафра! — вскричал он, и, в то время как из толпы сыпались проклятия и угрозы, пленника протащили волоком под сводом, провели через двор и втолкнули в тёмное помещение. Некоторое время Фивершэм ничего не видел. |
