Он мысленно перенёсся в Порт-Саид и двинулся в длинном караване пароходов по судоходному руслу Канала. В ушах раздавалась монотонная песнь арабов, грузящих судно углём, такая громкая, что он смог увидеть, даже в ночное время, как они снуют вверх-вниз по доскам с баржи на корабль — нескончаемая цепь полуголых фигур, красновато-коричневых в тлеющем отблеске топок. Затем Канал кончился, и он всё плыл вперёд, мимо красных мысов Синайского полуострова, навстречу прохладе Суэцкого залива; такими зигзагами он продолжал продвигаться вглубь Красного моря, а тем временем Большая Медведица на небе повернулась к северу, становясь всё дальше и ниже, и висела теперь прямо над поручнями юта, а на юге засиял Южный Крест. Он причаливал в Торе и в Ямбо, видел, как высокие белые дома Едды поднимаются прямо из моря, восхищался потемневшими и поблёкшими от морской воды деревянными створками окон, украшенными резьбой; бродил в сумраке тамошних крытых базаров с радостью скитальца, долгие годы тосковавшего по дому и наконец вернувшегося; и, покинув Едду и протиснувшись между коралловыми рифами, вошёл в закрытую гавань Суакина.

К западу от этого города распростёрлась пустыня, покаравшая и изгнавшая этого человека, но значившая для него так много: это и мерное похлопывание о песок подушечек верблюжьих стоп, и высокие, остроконечные вершины крутых, отвесных скал, словно вдруг вырастающих из абсолютно гладкого океана — к ним ты шествуешь весь день, но не приближаешься ни на йоту; это и недолгий, но великолепный, пылающий яркими красками закат солнца; и шуршание ветерка, и короткие сумерки, когда небо на западе размывается до изумрудной зелени, а на востоке сгущается до лазурной синевы; и возникающий словно ниоткуда и стремительно летящий вниз, к земле, каскад звёзд. Наследнику чужих краёв вновь пригрезились его владения, пока он, томимый пылкой страстью, расхаживал взад-вперёд, позабыв совершенно о своей слепоте, и лишь с возобновившимся порханием и пением дроздов и ласточек в саду он вдруг осознал, что мир за окнами с рассветом побелел.

Домашние звуки пробудили его от мечты. Ему более не предстояли путешествия, и его несчастье стало клеткой, внутри которой он был посажен на цепь. Наощупь пройдя вдоль балюстрады и вверх по лестнице и добравшись до кровати, он уснул, в то время как солнце вставало.

* * *

А в Донголе, что к югу от Вади Халфы, там, откуда Нил течёт, круто изогнувшись, солнце уже сияло и жители давно проснулись. Для них этим утром, под несколькими пальмами, растущими перед домом эмира Вад Эль Неджуми, была уготована забава. Белого пленника, захваченного отрядом арабов неделю назад недалеко от Колодцев Эль Аджиа, на большой дороге Арбаин, привели сюда ночью, и сейчас он, находясь во власти эмира, дожидался своей судьбы. Новость облетела город с быстротой молнии, и толпа мужчин, женщин и детей уже стекалась сюда, чтобы с удовольствием поглазеть на редкое зрелище. По одну сторону от ряда пальмовых деревьев до ворот дома эмира распростёрлась открытая площадь, по другую ровный и покатый песчаный склон опускался до реки.

Гарри Фивершэм стоял под деревьями под охраной четверых солдат Ансара. Одежда была сорвана с него, тело покрывали лишь лохмотья порванного джиббеха, а голову защищал от солнца комок сучёной ваты; голые руки и плечи были обожжены и саднили от волдырей. Его лодыжки были скованы кандалами, а запястья связаны верёвкой из пальмового волокна. Вокруг шеи сомкнулось железное ярмо, к которому была прикреплена цепь; эту цепь держал один из солдат. Он стоял и улыбался сгрудившейся вокруг и глумящейся над ним толпе и, казалось, был доволен происходящим, как безумец.

Таков был герой, которого он воплощал. Ему бы только выдержать и сыграть эту роль до конца, только бы обвести вокруг пальца своих захватчиков, чтобы они, сбившись с толку, не поняли, кто он на самом деле — обыкновенный сумасшедший или шпион, направлявшийся к непокорным племенам Кордофана, чтобы пообещать им поддержку оружием.