|
Она неизбежно столкнётся лицом к лицу с Этни, и сейчас с ужасом представила себе тот миг, когда открытый, безмятежный взгляд подруги встретится с её взглядом, а губы потребуют объяснений. Поэтому для неё сначала послужило облегчением то, что в отношениях Этни и Дарренса не было заметно никаких внешних изменений. Они встречались и разговаривали так, будто тот день, когда Виллоуби ступил на землю сада, и вечер, когда Этни играла на скрипке Мусолинскую увертюру, был вычеркнут из их жизни. Миссис Адэр получила облегчение вначале, однако, когда исчезло чувство личной опасности и она поняла, что её вмешательство оказалось недейственным, она стала приходить в недоумение, а ещё через некоторое время была уже разгневана и разочарована одновременно.
Дарренс действительно быстро принял решение. Этни желала, чтобы он ни о чём не узнал, и при её подавленном состоянии для неё было утешением верить в то, что хоть его — одного из двоих — она сделала счастливым, будучи ему искренним другом. И об этом утешении Дарренс знает. Он не видит причины разрушать его — в настоящее время. Он непременно должен узнать, что разлучило Этни с Фивершэмом — банальное недоразумение или непоправимый разрыв, прежде чем предпримет те шаги, которые замыслил. Кроме того, он должен иметь чёткое представление о судьбе Гарри Фивершэма. Вот почему он сделал вид, что ничего не знает, и отказался даже от своей привычки всё подвергать тщательному исследованию, поскольку в этом не было теперь никакой нужды; он заставил себя проявлять показное довольство, не придавал значения своему недугу и изображал, что находит в обществе Этни нечто большее, чем простое времяпрепровождение. — Ты знаешь, — сказал он ей, — к слепоте можно привыкнуть и воспринимать её как естественное явление. Но я не привыкаю к тебе, Этни. Каждый раз при встрече с тобой я обнаруживаю то новое и свежее, что восхищает меня. Кроме того, всегда есть возможность излечения. Он получил свою награду, так как Этни поняла, что он отказался от своих подозрений, и она получила возможность противопоставить его неутомимую бодрость собственному страданию. А её страдание велико. Ибо она вновь обрела не только беззаботность, присущую ей до прибытия в Рамильтон трёх белых перьев, но и некоторую долю огорчения, последовавшего за их прибытием. Разница, конечно, есть. Восстановлена её гордость, и появилась слабая надежда, зарождённая словами Дарренса о том, что Гарри, возможно, удастся спасти. Но она вновь познала бессонницу долгих ночей и тупую боль в разгорячённой голове, пока ждала сереющего утра. Ибо она не может больше сама перед собой делать вид, что взирает на Гарри Фивершэма как на умершего друга. Он жив, и находится в такой беде, что и подумать страшно, и всё же она жаждет знать. И иногда нетерпение оказывалось сильнее воли. — Из Омдурмана, вероятно, можно сбежать, — сказала она однажды, сковав голос до подчёркнутого безразличия. — Сбежать? Да, пожалуй, можно, — бодро ответил Дарренс, — конечно, это трудно, и в любом случае потребует времени. К примеру, уже предпринимались попытки вызволить Тренча и других, однако попытки эти пока что не увенчались успехом. Трудность — в связующем звене. Этни бросила взгляд на Дарренса. — В связующем звене? — переспросила она, а затем сказала: — Я думаю, что начинаю понимать, — но тут же взяла себя в руки. — Ты имеешь в виду какого-нибудь араба, который может свободно пересекать египетскую границу, приходить в Омдурман и уходить обратно?
— Да. Обычно это какой-нибудь дервиш — коробейник или купец, торгующий среди суданских племён, который проникает в Вади Халфу, или Асуан, или Суакин, и там выполняет свою работу. Риск, конечно, велик, и если становится известно то, чем он занимается, то срок между приговором и казнью в Омдурмане оказывается весьма коротким. |
