Таким образом, на протяжении всего сентября они продолжали притворяться. Каждое утро, пока Дарренс был в Девоншире, он через поле приходил к Этни в “Пул”, и миссис Адэр, наблюдая, как они разговаривают и смеются без тени смущения или отчуждённости, злилась всё больше и находила всё более трудным соблюдать спокойствие и продолжать притворяться. То был месяц скованности и напряжения для всех троих, и каждый не испытывал ничего, кроме облегчения, когда Дарренс уезжал к окулисту в Лондон. Такие его отъезды происходили всё чаще и становились всё длиннее, и даже Этни воспринимала их с благодарностью, ведь тогда у неё появлялась возможность хоть на короткое время снять маску, почувствовать себя уставшей и побыть в одиночестве, чтобы, набравшись сил, вновь обрести приподнятое настроение и пребывать в нём к приезду Дарренса. Иногда наступали часы, когда её охватывало отчаяние. “Смогу ли я сохранять притворство, когда мы поженимся и всегда будем вместе?” — спрашивала она себя и тут же отбрасывала возникший вопрос, оставляя его без ответа. Она не осмеливалась заглядывать в будущее, чтобы силы уже сейчас не покинули её.

После своего третьего визита Дарренс сказал ей:

— Помнишь, я однажды упомянул известного окулиста в Виесбадене? К нему, кажется, было бы разумно съездить.

— Тебе рекомендована эта поездка?

— Да, и ехать надо одному.

Этни пронзила его острым взглядом:

— Если ты думаешь, что мне в Виесбадене будет скучно, — сказала она, — то зря боишься этого. Я могу пригласить в поездку кого-нибудь из родственников.

— Нет, я поеду самостоятельно, — отвечал Дарренс. — Мне, возможно, потребуется придти в чей-то дом. Лучше всего было бы чувствовать себя в полном покое и некоторое время не иметь рядом вообще никого.

— Ты уверен? — спросила Этни. — Я бы обиделась, если бы узнала, что ты предложил этот план из-за того, что думал, будто я ощущала бы себя более счастливой в Гленалле.

— Нет, причина не в этом, — ответил Дарренс, и ответ его был довольно правдив. Он чувствовал, что им обоим необходима разлука. Он не меньше, чем Этни, страдал от жестокого гнёта бесконечного притворства. И лишь потому, что знал, как много сил она тратила на осуществление своего решения — две жизни не должны быть испорчены из-за неё, — смог он удержаться и не крикнуть, что знал правду.

— Я еду обратно в Лондон на следующей неделе, — добавил он, — и когда вернусь, то смогу наверняка сказать, нужно мне ехать в Виесбаден или нет.

У Дарренса была причина быть довольным, что он рассказал о своём плане до того, как из Вади Халфы пришла телеграмма от Калдера. Этни не смогла увязать его отъезд с получением каких-либо новостей о Фивершэме. Телеграмма пришла однажды днём, и Дарренс вечером принёс её в “Пул” и показал Этни. Она состояла из четырёх слов:

“Фивершэм заключён Омдурманскую тюрьму”.

Дарренс, проявляя чувство такта, зародившееся в нём недавно по причине собственных страданий и привычке размышлять, покинул Этни сразу же после того, как отдал ей телеграмму, и присоединился к миссис Адэр, читавшей книгу в гостиной. Кроме того, он подал её в сложенном виде, чтобы Этни к тому времени, как развернёт её и прочтёт содержание, осталась одна на террасе. Она вспомнила, что Дарренс рассказывал ей об этой тюрьме, и после его слов её воображение стало шире и ярче.