|
Риск, конечно, велик, и если становится известно то, чем он занимается, то срок между приговором и казнью в Омдурмане оказывается весьма коротким. Поэтому не приходится удивляться, что в последний момент он, ввиду опасности, отказывается. Очень часто, в половине случаев, он оказывается жуликом. Ты договариваешься с ним в Египте и платишь положенные деньги, а через полгода или год он возвращается один, но с целым перечнем оправданий. Рассказывает, к примеру, что лето — неблагоприятное для побега время. Или — что заключённых стали охранять более строго. Или — что он сам вызвал подозрения. И что ему нужны ещё деньги. Его легенда, вполне возможно, и правда, и ты даёшь ему ещё монет, и он уходит снова, и снова возвращается один.
Этни качнула головой: — Понятно. Дарренс невольно разъяснил ей суть того, чего она до сих пор не понимала. Она была совершенно уверена в том, что Гарри Фивершэм имел целью каким-то образом оказать помощь полковнику Тренчу, но каким образом его собственный плен должен был послужить этой цели, она определить не могла. Теперь она поняла: он сам собирался стать посредником, тем самым связующим звеном. Свежие новости укрепили её надежды. Он, вероятно, тщательно разработал свой план и будет рьяно добиваться того, чтобы и второе перо вернулось к ней. И если ему удастся благополучно выручить Тренча из Омдурмана, то сам он не останется позади. Этни некоторое время молчала, пока они сидели на террасе. В речной воде отражался красным закат. — Жизнь в Омдурманской тюрьме, надо полагать, нелегка, — сказала она, вновь принуждая себя к безразличию. — Нелегка?! — воскликнул Дарренс. — Нелегка — не то слово! Это барак, набитый арабами, в нём нет ни света, ни воздуха, и крыша лишь на пару футов выше головы, и ты заперт внутри с захода солнца до утра. Узники, вполне вероятно, вынуждены всю ночь стоять в этом грязном и вонючем сарае — столько их там набито. Представь себе это здесь, в Англии, даже в такой вечер, как сейчас, а потом подумай, что творится августовской ночью в Судане! И мучения особенно усиливаются, если ты о чём-нибудь вспоминаешь — скажем, о таком местечке, как это. Этни вгляделась вглубь сада, несущего прохладу. В это самое время Гарри Фивершэму, должно быть, каждый вдох даётся тяжело там, в мрачной и зловонной темнице; его бросает в жар, и в горле его пересохло; но видит он перед собой зелёную траву на склонах Рамильтона, и слышит плавную мелодию реки Леннон. — Попавший туда станет молить о смерти, — медленно произнесла Этни, — если не… — она хотела было добавить: “…если не попал туда нарочно, предварительно решив, что сделать”, но осеклась, а Дарренс подхватил: — Если не шанс побега, — сказал он. — А такой шанс есть, если только Фивершэм в Омдурмане. Он побоялся, что позволил себе рассказать слишком много об ужасах Омдурманской тюрьмы, и добавил: — То, что я описал тебе — всего лишь молва, конечно же, которой особо доверять не следует. Мы не знаем достоверно. Может быть, узникам там не так уж плохо, как мы думаем, — сказал он, оставляя эту тему, да и Этни не возвращалась к ней вновь. Она иногда задавалась вопросом, каким образом Дарренс растолковал её внезапное исчезновение из гостиной в ту ночь, когда он поведал ей о своей встрече с Гарри Фивершэмом. Однако сам он никогда не заговаривал об этом, и она сочла благоразумным следовать его примеру. Заметная перемена в его поведении, отсутствие той предусмотрительности, которая так угнетала её, ослабили её опасения. Казалось, он нашёл для себя какое-то совершенно простое и естественное объяснение. А ещё она иногда спрашивала себя, зачем Дарренс рассказал ей о той встрече в Вади Халфе, а также о последующем уходе Фивершэма на юг. Этому, однако, она нашла растолкование — странное, возможно, но достаточно простое для того, чтобы удовлетворить её. |
