Некоторое время Фивершэм ничего не видел. Затем его глаза стали привыкать ко мраку, и он различил высокого бородача, восседающего на ангаребе, и ещё двоих, примостившихся на корточках, на земляном полу, подле него. Человек на ангаребе был эмир.

— Ты — шпион правительства из Вади Халфы, — сказал он.

— Нет, я — музыкант, — ответил пленник и рассмеялся счастливо, будто удачно сострил. Неджуми подал знак, и пленнику вручили инструмент со множеством порванных струн. Фивершэм уселся на землю, склонился над кифарой и медленно, неумелыми пальцами, тяжело дыша, стал извлекать зыбкую мелодию. То была мелодия, которую Дарренс услышал на улице Тевфикиеха накануне своего последнего похода в пустыню, и которую Этни Юстас играла совсем недавно, прошлой ночью, в тишине гостиной в Саутпуле; единственная мелодия, которую знал Фивершэм. Когда он исполнил её, Неджуми начал снова:

— Ты шпион.

— Я сказал Вам правду, — упрямо твердил Фивершэм, и Неджуми решил действовать по-другому. Он приказал принести пищу, и перед Фивершэмом поставили сырую верблюжью печень, посыпанную солью и красным перцем. Редко бывает, когда человеку так не хочется есть при виде столь непривлекательного блюда, однако Фивершэм пересилил себя, хорошо зная, что неохота будет расценена как страх, а признаки страха могут послужить приговором к смерти. А пока он ел, Неджуми допрашивал его самым что ни на есть вкрадчивым голосом об укреплениях Каира, о численности Асуанского гарнизона, о якобы произошедших распрях между Хедивом и Сирдаром.

Однако на каждый вопрос Фивершэм отвечал:

— Как может грек знать об этих вещах?

Неджуми, вставая со своего ложа, резким голосом отдал приказ. Солдаты схватили Фивершэма и выволокли опять на солнечный свет. Они облили водой верёвку, связывавшую его запястья, чтобы пальмовые волокна разбухли и впились в его плоть.

— Говори, кафр. Ты нёс вести о помощи кордофанцам?

Фивершэм, решивший ни за что не отступать от своего тщательно разработанного плана, молчал. Сейчас, когда он не может ясно соображать, любое изменение, предложенное страхом, не улучшит его замысел. На шею ему накинули верёвку и, толкая, подвели к виселице.

— Говори, кафр, — сказал Неджуми, — тогда избежишь смерти.

Фивершэм, улыбаясь и мотая головой из стороны в сторону, не переставал кривляться. Ему и самому было удивительно, что он способен вести себя так, а не пасть на колени, моля о пощаде. Ещё более поразительно для него было то, что он даже не чувствовал искушения унизиться. Рассказывают, что в английских тюрьмах преступники идут на плаху спокойно и с достоинством, потому что им заранее вводят наркотики. Вряд ли это так, потому что сейчас он вёл себя с не меньшим достоинством и без наркотиков. Сердце его колотилось очень часто, но то было от перевозбуждения. Он в тот момент не думал даже об Этни, и тем более не переживал никакого страха по поводу того, что его вожделенная надежда никогда не сбудется. Ему требовалось сыграть роль, и он играл её — только и всего.

Неджуми на мгновение остановил на нём свой злобный взгляд, а затем повернулся к носильщикам, приготовившимся тотчас же унести ангареб с водружённым на него повелителем прочь от Фивершэма, и произнёс:

— Завтра кафр отправится в Омдурман.

Только тогда Фивершэм почувствовал, как мучительно болят его запястья, перевязанные верёвкой из пальмовых волокон.

21. Этни совершает очередную оплошность

Миссис Адэр с некоторым беспокойством размышляла над последствиями открытий, сделанных ей Дарренсу. Она не знала точно, каким путём он пойдёт. Возможно, он откровенно расскажет Этни об ошибке, которую совершил. Он может признаться, что обнаружил недействительность её привязанности к себе, но действительность её любви к Фивершэму, и если он совершит это признание, то, как бы тщательно ни старался скрыть её, миссис Адэр, участие в своём обнаружении, у него это вряд ли получится.