в построении социализма или нет, и я не желаю, чтобы мне его навязывали. А

вот что ему противопоставить, социализму, на этот счет никаких мнений у

меня нет, и вообще я пятака не дал бы за подобные великие проблемы. С меня

достаточно моих личных дел. Пускай каждый поступает так, как считает

нужным. Это лучшая политическая программа.

   - Значит, вы вроде бы анархист?

   - Я никто, - бормочу я в ответ, чувствуя, что стройные ноги вновь

овладевают моими мыслями, словно навязчивая идея. - А если мое утверждение

звучит в ваших ушах как анархизм, тогда считайте меня анархистом. Мне все

равно.

   - А что стало с Младеновым? - возвращает меня к теме разговора

полковник, опасаясь, что предмет моего созерцания за соседним столиком

снова вызовет у меня рассеянность.

   - Все случилось так, как я предвидел. Может быть, я слаб по части

великих идей, зато в практических делах на меня вполне можно положиться.

Вызвав через третье лицо своего приятеля в Софию, я дал ему для

поддержания духа некоторую сумму, и мы обо всем  договорились.  В

назначенный час мы с Младеновым очутились в условленном месте. Друг

детства оказался опытным проводником, и, не случись у нас небольшой

заминки, мы бы благополучно пересекли границу. Впрочем, вам все это,

вероятно, уже известно...

   - В общих чертах да. Но не мешает послушать заново.

   Я колеблюсь. Не потому, что хочу кое о чем умолчать, нет - как раз в

этот момент воздух сотрясает оглушительный твист и площадку  снова

наводняют пары; они танцуют с таким увлечением, что я начинаю опасаться,

как бы при виде этих качающихся задов не заболеть морской болезнью.

Наблюдая за мной сквозь табачный дым, Дуглас, кажется, все еще изучает

меня.

   - Произошла заминка. Нас обнаружили и открыли огонь. Может быть,

Младенов большой политик, но тут он оказался трусом. Потеряв всякое

соображение, он побежал не туда, куда нужно. Прямо на него из зарослей

выскочил пограничник с автоматом в руках и, если бы я не выстрелил,

отправил бы Младенова к праотцам. Солдат упал. Я потащил Младенова за

собой, и мы спустились с обрыва на греческую территорию.

   Перед нами снова вырастает кельнер в белом смокинге. Я посматриваю на

него с досадой - он закрыл собой соседний столик.

   - Выпьем еще по бокалу? - обращается ко мне Дуглас. - Я тоже умерен в

питье, но ради такого вечера можно сделать исключение.

   Пожимаю плечами с безразличным видом, и Дуглас кивает кельнеру,

указав на пустую бутылку. Человек в белом смокинге хватает ведерко с

льдом, исчезает как призрак, потом снова появляется, с  виртуозной

ловкостью откупоривает шампанское, наполняет бокалы, кланяется и опять

улетучивается. Дама за соседним столиком медленно описывает полукруг

своими темными глазами, затем взгляд ее, транзитом минуя нас, устремляется

к входной двери.

   - Ваше здоровье! - говорит полковник и отпивает из бокала. - Должен

вам признаться, господин Бобев, что именно этот инцидент при вашем

переходе через границу побудил меня вмешаться в дело и занять вашу

сторону. Вы не маленький и, несомненно, догадываетесь, что ваши показания

были соответствующим образом проверены. А так как мне свойственно из

малого делать большие выводы, я после этого решил, что, как человек

сообразительный, хладнокровный и смелый, вы можете быть нам полезны...

   - О себе мне судить трудно, - говорю я равнодушным тоном. - Думаю

только, что Младенов преблагополучно добрался до Парижа. В то время как

меня целых шесть месяцев гноят в этой вонючей тюрьме.