Но как только кончились торосы, и пошла ука¬танная, ровная дорога, медвежонок в растерян¬ности остановился. Он огляделся по сторонам и медленно развернувшись, поплелся обратно. Он хотел подружиться с людьми, познакомить¬ся с ними поближе, но не получилось. И он остался совсем один.

Он шел, качая головой, как человек, потеряв¬ший все – мать и друзей. Ему теперь придется жить один на один с морем, свирепым и хо¬лодным.

Бондарев вздумал на этот раз навестить са¬мую известную зону. Здесь уже давно не было зэков. Но хранилась тюрьма, как памятник о прошлом. Она еще стояла на своих ногах. Все было целым, крыша и двери, даже окна ни одно не выбито и не треснуто. Словно люди только вчера ушли отсюда, аккуратно закрыв за со¬бою двери.

Здесь сохранилось все до мелочей. Бабкари, сторожа и уборщица. Не было лишь началь¬ника зоны, спецчасти и собачьей своры. Но в бараках было чисто и свежо, словно отсюда лишь на секунду ушел дневальный.

Даже клеенка на столе протерта. Горят в печ¬ке дрова, греется чайник на плите, даже «пара¬ша» пустая, выскоблена, вычищена, все лавки помыты, шконки аккуратно заправлены. На ок¬нах и по углам ни пылинки, ни паутинки. Даже в бачке полно свежей воды. Казалось, что тут ждут новое пополнение, какое прибудет с мину¬ты на минуту. Но... В зоне тихо...

–   Эй, кто тут живой? – позвал Бондарев. В ответ его повторило гулкое эхо.

Когда ушел отсюда последний зэк? О том по¬мнил лишь барак, да люди, следившие за по¬рядком в зоне, сохранившие здание с музеем прошлых лет. Бондарев всматривается в следы жилья. Вот здесь на шконке следы от гвоздей. Кто то из мужиков отмочил в знак протеста гвоз¬дями. Прямо за самую мошонку прибил. Капли крови так и въелись в дерево. Давно человека нет, а след остался.

Вон там на нарах обрывок веревки болтает¬ся. То ли повеситься хотел мужик, то ли еще для чего то приспособил веревку. На скамейках и столе ножки отбиты. Частенько здесь возника¬ли драки. Мужики жили недружно. Часто скан¬далили. Даже чайник и кружки помяты. Ровных, нормальных мало. Большинство были вспыль¬чивыми, несдержанными.

–   А вот тут бугор барака спал. Шконка у са¬мой печки, близко к теплу. Вода рядом. С ком¬фортом жил человек. Берег здоровье, заботил¬ся о себе. По бараку в калошах ходил, чтоб ноги не пачкать. Вон они под шконкой остались, ненужными стали. Уходил он отсюда первым. Спешил, собираясь, кое что из вещей забыл. А может, не захотел взять тюремную память,– усмехается Бондарев.

Внезапно в барак вошел старый человек:

–    Чего тебе здесь нужно? – спросил глухо.

–    Смотрю, как жили зэки.

–    Были, да смылись. Всех повыпустили. На воле гуляют нынче. А барак храним, как музей. Так велено. Службу несем. Хотя и не знаем зачем! Никого нет. А мы здесь, как на вечном поселении. Велено беречь историю и го¬сударственное имущество. Только ни имущества, ни музея нет. Сплошная развалина. Крыша те¬чет, через щели в стенах ветер дует. Ремонтиро¬вать некому. А и для чего? Людей больше не привезут. Так начальство сказало уезжая. Для чего нас оставили, никто не знает. Но мы сторо¬жим, раз велели. Ходим сюда каждый день.

–    Кто нибудь сюда приезжает?

–    Наведались пару раз люди. Все осмотре¬ли, проверили и уехали. Похвалили, что службу несем хорошо, а зачем возникали, так и про¬молчали. Думаю, снова зону будут ремонтиро¬вать. Зачем же еще? Рядом тюрьма вовсе за¬валилась. А там народ живет. Наша покрепче и глядится получше. Может, оттуда к нам пере¬ведут. Туда волки ночью проскакивают.