Бансабира вдруг засмеялась над дерзостью и примитивностью желаний.

– И тогда Маатхас либо согласится, и наутро возненавидит себя, что поступил бесчестно, переспав с замужней женщиной, либо не согласится, и скажет, что до глубины души разочарован во мне. Он ведь совсем не знает меня – такую, какая я есть, Гистап. Он не знает меня! – со слезами в голосе пожаловалась танша. – То, что он любит, придумал он сам! Да и… если честно, он, кажется никогда и не говорил о любви. Что это я тут придумала?! – разозлилась на себя танша.

– Словом, Дайхатт… Дайхатт другой и любит он только себя. Но, может, именно поэтому ему не грозит разочароваться во мне в один прекрасный день.

Бансабира растерла грудь, тихонько рыкнув от утомленности этим ужасным выбором.

– Если … если же Маатхас все таки попросит нашего брака, и я выйду за него, все будет, как должно. Это шаг, к которому закономерно вела меня Праматерь начиная с воссоединения с отцом. Чтобы объединить север и обезопасить его от посягательств столицы, мне нужно четверо детей: по одному для каждого северного танского кресла и еще девочку – для следующего рамана, которую я бы объявила иноземной для столицы княжной. Такой вот простой план, – впервые сказав это вслух, Бансабира ужаснулась убогости их с отцом замысла. – Отец хотел объединить всех мечом, я – детьми. И Дайхатт в этот план никак не вписывается.

Бансабира скрипнула зубами:

– А, значит, когда он захочет трон Гавани Теней, он станет моим врагом. Мало объединить север – его надо отбить у остальных, и в их числе соберутся многие таны, наемники, которых к тому времени сумеет нанять раман или раману, и еще наверняка союзники Джайи в лице орд её отца, который к тому времени отобьет обратно Ласбарн и пополнит собственные войска дешевым мясом в авангарде. К тому же, орсовцами явно будет двигать месть: они же не идиоты и скоро поймут, что их прибрежные линии атакуют с целью вывоза рабов пираты с севера. Если уже не поняли. А ко всему этому добавится еще и Дайхатт с своими тридцатью тысячами… Ох!

Гистасп шевельнулся. Бансабира вздрогнула, резко обернувшись. Главное, чтобы не слышал ничего, что она тут говорила, обеспокоенно подумала танша. Чуть приблизилась, наклонившись к мужчине, прислушалась. Нет, похоже спит. Может, нога.

– Знаешь, когда мы были у деда, Иден дал мне отличный совет. Он сказал, что самое главное – не армия или деньги, а преданность. Доверие, сказал дед, это когда ты вкладываешь в руку человека нож и поворачиваешься спиной. Как думаешь, мог ли дед рассказать это же Дайхатту? Как нибудь тайком от меня? Потому что тогда в шатре, перед отъездом черных, Аймар сделал именно так. Вложил кинжал и повернулся спиной. А Маатхас… Я могу вложить нож в руку Сагромаха, но не он! Всевидящая, почему он настолько закрыт?! И почему я настолько жадная?!

От голоса Гистасп шевельнулся снова, и Бансабира подождала немного, пока генерал не засопел, иногда чуть постанывая. Возможно, было лучше вовсе молчать, но в жизни каждого рано или поздно наступает момент, когда больше молчать нельзя, и все слова, что изводят сердце и голову, требуют быть сказанными.

– Я могла бы, конечно, выдать за Дайхатта одну из кузин. Но кого? С Иттаей все решено. Ниильтах – слишком мягкая, податливая и домашняя. Из неё можно свить любую веревку, если быстро распознать сущность девчонки, а Дайхатт умен. И, боюсь, в этом случае, Ниильтах станет сущей удачей для шпиона. Остается Иввани, ей ведь уже наверняка лет тринадцать, есть шанс, что пока я моталась по пескам и столицам, у неё наступил брачный возраст. Но отдать Дайхатту девочку, чьих братьев и отца он убил едва ли не своими руками… – Бану усмехнулась.