– Мы наконец то одни, – сказали одновременно.

Бансабиру будто приколотили к полу перед закрывшейся дверью. Вымученная странствием, невзгодами, ранами; такая молодая и такая уставшая – теперь было видно. Давно не мытые волосы отросли. Запыленные черные штаны, рубашка, стеганная куртка выглядели жалко. Лицо с резче обозначившимися от худобы скулами и будто увеличившимися глазами заметно обветрилось.

Русса обнял её теплыми братскими руками. Руками, от которых пахло родной кровью, глубокой любовью и неопалимой преданностью. Он обнял её – и Бансабира вдохнула аромат, который придал ей сил поднять голову.

Всего несколько минут назад она мечтала остаться одна. А сейчас все переменилось до того, что Русса организовал второй ужин в их комнату, попросил дополнительный матрас на пол, и заночевал у сестры. Их скабрезные шутки все крыло слушало до четырех утра.

* * *

Прекрасно, если в жизни есть тот, с кем можно позволить себе отложить все трудности хотя бы на одну ночь.

* * *

Весть о том, что Вал огреб за сокрытие состояния Гистаспа, как и том, что танша лично ждала пробуждения генерала, облетела чертог мгновенно. И, кто бы ни нападал на альбиноса, он на долгое время замер, предчуя беду.

* * *

Проспавшись с утра, Бану велела подать завтрак в комнату Гистаспа и снова пошла к нему ждать вердикта лекарей. Иттая, бледная и изнуренная, была тут же и вздрогнула спросонья на звук открывшейся двери.

– Тише, – успокоила Бансабира, позволяя кузине спать дальше. Бедная девочка переживает всерьез. Когда Иттая открыла глаза в следующий раз, Бану попыталась командным тоном отослать кузину спать у себя в комнате, но та отказалась наотрез, и Бану не стала давить.

К полудню явились мастера над ранами, убеждали женщин уйти. Иттая подчинилась, а вот Бану отказалась безапелляционно: что она такого не видела в мужчинах, что не может знать из первых рук правды о состоянии своего генерала?! Не спорили. Гистаспа весь день пользовали бальзамами, отварами, настойками, припарками, притираниями. Вокруг него суетились, хоть он и стал регулярно просыпаться от манипуляций врачей и галдежа вокруг.

И всегда натыкался краем глаза на таншу где нибудь в комнате.

К вечеру Бансабире, наконец, сообщили, что опасность миновала. И если сейчас обеспечить генералу должный уход и покой, не заваливать работой, он непременно вскоре встанет на ноги. Обе свои здоровые крепкие ноги, уточнили лекари.

Бансабира перевела дух и вернулась к себе в кабинет. Вот теперь можно приниматься за дела.

* * *

В тот же вечер, незадолго до полуночи к тану пожаловала Иттая.

– Можно? – спросила танин в дверях. Бансабира кивнула:

– Заходи. Как он?

– Вроде хорошо. Сейчас спит.

Бану снова кивнула и указала подбородком на второй стул за столом. Перед ней были разложены какие то бумаги. Стояло две чернильницы, на подносе для конвертов лежало несколько перьев. Пальцы танши были перепачканы.

– Уже в работе? – спросила Иттая. Бансабира ответила, поджав уголок губ: а что остается? Иттая присела.

– Я хочу спросить, Иттая. Ты подумала о моих словах?

Шатенка мгновенно переменилась в лице. Брови хмуро дрогнули, уголки губ чуть опустились.

– Подумала, Бану, – но решимости в голосе не убыло, справедливо оценила Бансабира.

– И?

– Если ты позволишь, я выйду за него.

– Уверенна?

– Особенно – сейчас. Видеть, как он умирает и не иметь никакой возможности быть полезной или хотя бы коснуться, чтобы потом мне весь чертог не тыкал пальцем в лицо… Я была бы стократ счастливее, имей право взять за руку или хотя бы позвать по имени! – с дрожью в голосе пожаловалась Иттая.