- Выставка была - абстрактная мазня, но не без уменья. Художник видел

краски и знал грамматику, но все они были - два-три приема, повторяемые до

отвращения. Это то, что называется "иметь свой стиль". Человеком он, впрочем,

оказался неплохим и позднее мы с ним подружились. И... Марианна!

- Да слышу, слышу.

- Марианна, эврика! У меня есть квартира.

Марианна спустила ноги с лавки и повернула голову:

- Тебе что, шесть часов нужно было, чтобы к этому открытию прийти?

- Перестань, главное, что у нас есть квартира. Виллочка Жана-Пьера, того

самого художника.

- А где она, эта виллочка?

- Далековато. На Марне.

Марианна простонала и снова подняла ноги на сиденье.

- Шутник. Туда самое малое - десять километров. А я и двух пройти не

смогу. Нет, тут умирать будем.

- Но это - чудесный домик. Со всем, что требуется. Это - моя мечта. И даже

если там вдруг Жан-Пьер, то нам все равно достанется кухня. Но Жана-Пьера

нет, а ключ - под плитой в саду.

- Кончай, не зли меня.

- Как я раньше не вспомнил, в "Нарциссе", пока еще метро работало.

- Да если бы и вспомнил, я бы с тобой не пошла. От "Нарцисса" я бы с тобой

не пошла.

- А сейчас пойдешь?

- Ни в коем случае. Десять километров - ты сдурел. Возьмем что-нибудь

теплое на Рынке на эти жалкие франки, которые я раздобыла. Потом рассветет, а

как рассветет, увидим. Пусть только ноги у меня отдохнут еще немного.

- Своих я уже не ощущаю.

- Когда тронемся, увидишь... Давай, дорасскажи про страшную. Ты мне еще

ничего не рассказал.

- Оставь ты эту страшную. Мне больше не рассказывается.

- Нет, рассказывай.

- Хорошо, но в двух словах. Дабы удовлетворить твое нечистое любопытство.

Спали мы с ней вместе в тот же самый вечер. В гостинице. Номер оплатила,

естественно, она. После сытного ужина. И двух бутылок вина. Оно-то и

облегчило мне задачу. Потому что Жизель была страшна не только на лицо. Самка

- длинная и плоская, как гладильная доска. И эта самка купила меня за цену,

которую определила сама. За цену, которую даже не определяла. Я годился в

морг, значит, цена мне была - кто сколько даст. Но Жизель была из общества -

по крайней мере, из общества в некотором роде - и сделку следовало оформить в

приличном виде, который бы не вызывал раздражения. Я получил студию на

чердаке, два костюма, и мелкие деньги. Так похотливость самки приобретала вид

меценатства. Бедный талант и щедрая покровительница. Вот и все.

- Не может быть, чтоб все.

- В общих чертах все. Из того, что тебя интересует, я имею в виду. А то,

что интересует меня, - это то, что продал я не только свои ночи, а продал

всего себя, до дна. Я не хочу сказать, что Жизель поставила мне условия: что

делать и как рисовать. Все делалось намного незаметнее и подлее. Она просто

втолкнула меня в некоторую среду и оставила там вариться. Вариться, пока не

уварюсь до ее вкуса.

- Ты себе говоришь или мне? Ничего не понимаю из твоих великих фраз.

- Она меня впихнула в ту среду свихнувшихся художников и практичных

торговцев; в те студии, где перед абстрактной пачкотней пили только

скотч-виски и ничего другого, в те кафе, где мои разглагольствования об

искусстве вызывали снисходительные усмешки или двумя фразами высокомерно

обращались в прах. Впихнула меня и оставила вариться.

- Может быть, хотела сделать тебя пригодным для карьеры.

- Попала в точку. И она то же самое говорила. Хотя и не с твоим цинизмом.

Только в жизни, знаешь, все сложнее и сейчас я тебе не дал бы гарантии, что

ее действительно так заботила моя карьера. Хорошо бы, разумеется, было для ее

самолюбия сделать из меня кого-нибудь, чтобы любовник у нее был не кто

попало, а _некто_.