— Перезарядитесь пока, — приказал я. — Ждём.

Опричники начали быстро и ловко заряжать пистоли, пользуясь моментом. Вскоре со двора вернулся ещё один, взвалив на плечи два крепких тополиных щита. Опричники забрали у него щиты, подняли над головами, сомкнув края, чтобы полностью перекрыть сектор обстрела, попятились к лестнице короткими шажками. Я наблюдал за их слаженной работой с небывалым удовлетворением. Приятно было посмотреть на результаты своих трудов.

Стрела ударила в щит, прошив его насквозь, но это был максимум, на что хватило лучника. Сверху послышался топот, он поспешил отступить куда-то вглубь второго этажа, и опричники заухмылялись.

— Пошли, пошли! — раздражённо бросил я.

Мы быстро взбежали по лестнице в пустой коридор второго этажа, и штурм продолжился. Щитовики шли впереди, гулко бахая сапогами по деревянному полу, позади них с пистолями наготове шли остальные. Заглядывали в одну светёлку за другой, разыскивая князя, осмелившегося напасть на царских людей, а значит, почти что на самого царя.

Теперь ни у кого не было сомнений, что никакой лихоманки тут нет, Хохолков просто пытался выиграть немного времени.

Наконец, в одной из светлиц обнаружился сам князь. С луком в руках, он стоял у распахнутого окна. Был это худой и болезненный человек, с клочковатой светло-рыжей бородой, впалыми глазами и морщинистым лицом, но лук он держал крепко, на нас глядя с неприкрытой ненавистью.

— В щиты берите его! — крикнул я.

Щитовики побежали к нему, прикрываясь от выстрелов, но князь всё равно умудрился всадить одному из них стрелу в ногу. Вот только это его не спасло. Окованный железом край щита ударил его в лицо, разбивая хрупкую мягкую плоть и выламывая зубы, Хохолков отшатнулся к окну.

Выпасть ему не позволили, схватили за руки, скрутили. Лук вывернули из ослабевших рук, пояс с саблей расстегнули, забрали. Связали его в локтях, поволокли наружу.

— Никит Степаныч… — с жадным блеском в глазах обратился ко мне один из опричников. — Это самое… Дозвольте обыск провести? Вдруг у него ухоронки какие тут? Али письма подмётные, или ещё чего…

Я окинул светлицу пристальным взглядом. Богатое убранство московского княжеского жилья могло впечатлить кого угодно. Даже меня, повидавшего за свою жизнь немало, что уж говорить о худородных опричниках, далёких от княжьих палат.

Будь это военное время, боевые действия против внешних врагов, а не внутренних, всё подворье стало бы законной добычей захватчиков. Но мы находились не в Варшаве и не в Стамбуле, а в Москве.

— Никакого обыска. Не сейчас, — отрезал я. — Всё опечатать, закрыть. Выходим.

Разочарование на лицах опричников разглядеть было нетрудно, никто и не скрывал своих эмоций. Нашему раненому помогли подняться, ему повезло, стрела не задела ни кость, ни крупные сосуды, пройдя насквозь через мясо, а мясо зарастёт. Хотя приятного всё равно мало.

Обыскать всё можно и потом. А вот допросить князя желательно прямо сейчас, пока он ошеломлён ударом по морде и захватом его подворья.

Дом опечатали, а самого Ивана Юрьевича завели в конюшню, вернее затолкнули внутрь. Со связанными руками он равновесия не удержал, повалился на пол, пачкая бархатный кафтан соломой и конским навозом. Я вошёл следом в сопровождении ещё пары опричников.

— Иван Юрьевич Хохолков-Ростовский, князь… — произнёс я задумчиво, глядя на него.

С выбитыми зубами и разбитым лицом он напоминал упыря после трапезы. С запекшейся кровью на бороде, бледный, дрожащий.

— Профались ты к фёрту, сволофь, — прошепелявил он.

Я посмотрел на него с жалостью и презрением. Выглядел князь Хохолков откровенно жалко, и его ругань воспринималась только как жест бессилия. Я поднял взгляд к балке под потолком конюшни, взял с гвоздика на стене верёвку, перекинул через балку.