На торге от меня, к счастью, не шарахались, как от чумного, но пару-тройку косых взглядов я всё же заметил. Не всем по душе была новая опричная служба, некоторым она была как серпом по яйцам, особенно тем, кто крепко связывал свои дела и чаяния со старой аристократией. Все, однако, хорошо понимали, куда дует ветер и чего хочет государь.

Некоторые, наоборот, завидев моё чёрное одеяние и саблю на поясе, широко мне улыбались. Пара торговцев даже попыталась меня угостить с разницей буквально в пару минут, калачом и яблоком, но я отказался и от того, и от другого. Не потому что был сыт, а из-за банальной подозрительности и паранойи. Принимать пищу из рук незнакомцев мне теперь строго запрещено, иначе жить я буду очень и очень недолго, потому что одной только клеветой мои противники не ограничатся.

Я прошёл несколько рядов, лениво разглядывая товары на прилавках, вышел к персидским купцам, которые могли теперь свободно торговать в Москве, поднимаясь вверх по Волге и обходя стороной османские владения. Кроме ковров и причудливых ваз на их прилавках лежали украшения из золота, и я остановился напротив, разглядывая кольца и серьги, поблескивающие в свете высоко стоящего солнца.

Да, пожалуй, можно и развязать мошну. У меня как раз скопилось немного свободных денег, так что я приобрёл у смуглокожего торговца золотую подвеску с камнем. На кольцо я так и не решился, полагая, что торопиться не стоит.

Не то чтоб я боялся женитьбы. Я понимал, что здесь мне придётся провести остаток жизни, до самого конца, и лучше провести это время с верной супругой, но меня останавливало то, что мои враги сразу же нацелятся и на неё. А надёжно защитить молодую жену я не всегда буду способен. Я не всегда буду рядом.

На другом прилавке я купил чудесный цветастый платок, завернул подарок в него, вновь отправился к Кремлю. К царицыному терему. Хоть я и понимал, что Евдокия сейчас не желает со мной разговаривать, я надеялся, что смогу её хотя бы увидеть.

Всё тот же рында, завидев меня, подходящего к калитке, усмехнулся, но путь всё равно перегородил.

— Нельзя. Сам понимаешь, — сказал он.

— Понимаю, — сказал я, поправляя саблю на поясе. — Я и не вхожу. Вот здесь постою, рядышком.

— Это можно, — понимающе улыбнулся охранник.

В конце концов, все мы люди. Даже дворцовые рынды. Возможно, для дворянина и служилого человека было позором стоять вот так, дожидаясь хоть малого шанса увидеться с девушкой, но пусть попробуют сказать мне это в лицо. Буду, как хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский, мочить каждого, кто усомнится в красоте и изяществе моей Дульсинеи. То есть, Евдокии.

Так что я встал неподалёку от калитки, приняв полную достоинства позу и положив руку на саблю. Даже если она сама меня не увидит, другие царицыны слуги наверняка ей скажут. На благосклонность её я даже и не надеялся, но передавать подарок через третьи руки не хотел. Уж лучше сделать всё самому.

Вскоре стоять так стало жарко, но я взглянул на рынду, который, как ни в чём не бывало, нёс службу в железной шапке и бахтерце, и мысленно поставил себя на его место. Я, бездоспешный, явно не так сильно жарился, как он в своей броне, так что это придало мне сил.

Мимо нас то и дело проходили слуги. Истопники, водоносы, конюхи и прочие обитатели терема, поддерживающие повседневное его существование. Мелькали знакомые лица, кто-то даже почтительно со мной здоровался. Значит, и Евдокия скоро обо мне услышит. Сплетни разносятся моментально, на сверхзвуковой скорости.

Ждать пришлось даже не так долго, как я рассчитывал. Евдокия вышла за ворота, налетев на меня разъярённой фурией.

— Ты зачем меня позоришь? — прошипела она.

— Разве? Вроде просто стою, — с наигранным недоумением сказал я.

— И зачем ты тут стоишь? — фыркнула она.

Я покосился на рынду. Тот ухмылялся в бороду, но в целом делал вид, что его это не касается.