- Да, - произнес Шлиффен, отнюдь не пытаясь на этот раз избежать обсуждаемого вопроса.

Германская армия стояла перед такими же проблемами. Ему были интересны сравнительные цифры немецких и американских солдат, прошедших вакцинацию от оспы. А затем ему стало интересно, знал ли или мог знать об этом кто-то? Как много было вещей, о которых бы он хотел узнать, и которые были никому не интересны.

- Одно утешение, - проговорил Оливер Ричардсон, - состоит в том, что я знаю, что мятежники испытывают те же проблемы, что и мы.

Шлиффен кивнул. В этом, судя по его наблюдениям, заключалась еще бо́льшая правда, чем даже Ричардсон мог предположить или признать. Две американские нации или соперничающие части еще до того времени, как Конфедерация откололась от Соединенных Штатов, считали себя противоположностями даже в самих мелочах – именно соперники и враги имеют обыкновение думать так. И все равно, даже если они и были противоположностью друг другу, это была противоположность орла и решки на одной и той же монете.

- О Боже, - пробормотал про себя капитан Ричардсон. – Снова этот ниггер!

Негр, который направлялся к ним, был человеком по всем параметрам внушительным – высокий и хорошо сложенный, с суровыми, по-мужски красивыми чертами лица, которые усиливались его седой, почти белой, бородой и волосами. Его глаза сияли недюжинным умом, и одет он был, как джентльмен. Шлиффен подумал о том, что слово «ниггер» несет в себе отрицательное значение, но, возможно, его просто подвел его несовершенный английский?

- Это мистер Дуглас, да? – Спросил он, и Ричардсон кивнул головой. – Не будете ли любезны представить меня ему?

- Конечно, - ответил Ричардсон: теперь, когда чернокожий мужчина подошел на расстояние слышимости, адъютант был сама любезность.

- Мистер Дуглас, - сказал он, - позвольте мне представить вам полковника фон Шлиффена, германского военного атташе в США. Полковник, это мистер Дуглас, знаменитый оратор и журналист.

- Приятно познакомиться с вами, полковник, - глубокий, богатый обертонами голос Дугласа не оставлял никаких сомнений в том, почему он был знаменитым оратором. Он протянул свою руку.

Шлиффен пожал ее без малейшего колебания.

- И мне также приятно познакомиться с вами, - сказал он. Ведь это он сам попросил капитана Ричардсона представить его Дугласу, и никак иначе. А сам капитан послушался его потому что он был военным, а Шлиффен - выше званием или потому что германский полковник был белым человеком? На другом берегу Огайо, в КША, ответ на это вопрос был бы очевиден. Но, может быть, он был очевиден по оба берега реки?

- Хорошо видеть, полковник, - произнес Дуглас, - что Германия сохраняет дружественный нейтралитет по отношению к моей стране, несмотря на то, что другие ведущие европейские державы помогают нашему неприятелю, который растоптал свободу, и даже сама его земля стонет и лязгает рабскими кандалами под жестоким гнетом.

Германия также сохраняла нейтралитет по отношению к Конфедеративным Штатам, и этот факт Шлиффен счел благоразумным обойти молчанием. Вместо этого, он спросил:

- А вы, когда будете говорить или писать об этой кампании, что вы скажете вашим… вашим… - он сбился и перекинулся несколькими фразами по-немецки с капитаном Ричардсоном в поиске нужного слова, - вашим читателям, я правильно сказал?

- Что скажу я им об этой кампании? – Повторил Дуглас вопрос и таким образом выиграл время на его обдумывание – этот трюк, по наблюдениям Шлиффена, был в ходу у ораторов.

Когда же Дуглас ответил, его ответ удивил германского офицера:

- Я скажу им, что ее нужно было начинать раньше.

Оливер Ричардсон в раздражении нахмурился.

- В распоряжении генерала Уилкокса, когда он ударит по мятежникам, будет подавляющее преимущество в войсках.