Капитан Литтл, конечно же, уже кричать не мог. В его смерти было только одно достоинство – он даже просто не успел понять, что его убило. Еще мгновение назад он командовал батареей, а в следующий миг… его не стало.

Парень, лежавший неподалеку от тела капитана – нет – теперь каким-то чудом или просто не соображая, что делает, пытавшийся принять сидячее положение, тоже не кричал. Когда же артиллерист, наконец, сел, его внутренности вывалились ему на колени. Осколок снаряда вскрыл его живот так же аккуратно, как и раб-мясник – брюха разделываемых свиней, еще когда Дуглас был рабом на плантации.

Массачусетский доброволец взглянул на свои вывалившиеся кишки.

- Вот это да! – Произнес он пугающе спокойным голосом.

Дуглас слышал о том, что люди с ужасающими ранениями, которые, как казалось, абсолютно не чувствовали боли – как таковые, правда, это были истории о железнодорожных катастрофах. Тогда он им не верил, а вот теперь он увидел, что они были – или могли быть – правдой. Глаза артиллериста закатились, и тот упал на землю – мертвый или без сознания. Если солдат потерял сознание, то Дуглас надеялся, что он больше никогда уже не придет в себя, ибо он не видел никакой надежды в том, что можно уцелеть после такой ужасной раны.

По какой-то дьявольской причуде войны, другой солдату точно так же осколком вскрыло живот. Этот не молчал. Этот спокоен не был. Он катался по земле и бился в конвульсиях, истошно крича, вопя во всю глотку, брызгая во все стороны кровью и кусками своей плоти. Дуглас услышал, как сломался один из зубов несчастного, когда тот с силой сжал челюсти, чтобы усмирить рвущийся наружу крик. Солдат был в сознании, все чувствовал и, возможно, в этом состоянии мог оставаться еще несколько часов.

Его глаза, широко раскрытые, полные боли и страдания, остановились на Дугласе и более его не отпускали.

- Убей меня! – прорычал артиллерист срывающимся, грубым голосом, готовым перейти в очередной крик боли. – Во имя Господа, убей меня. Не дай мне страдать более.

На его ремне был револьвер. Казалось, невероятным усилием воли, он отдернул окровавленную руку от живота – на достаточно долгий срок, чтобы вынуть из кобуры револьвер и швырнуть его на землю к ногам Дугласа.

Дуглас даже не успел осознать, как он подобрал с земли револьвер. Оружие было тяжелым. Он знал, как пользоваться ним – он когда-то носил револьвер в те мрачные дни после окончания Войны за отделение, когда белые готовы были обвинить любого негра, которого видели, за начатую и проигранную войну, и даже пойти дальше, чем просто обвинение, и повесить его на первом же фонарном столбе.

Он огляделся. Никто из других артиллеристов не обращал на него ни малейшего внимания. Некоторые помогали своим более легко раненым товарищам, другие же - еще далее – продолжали обслуживать свои собственные орудия, чтобы сделать так, чтобы конфедераты на том берегу реки получили свою долю смерти и увечий, ужаса и страданий.

- Пристрели меня, - простонал солдат с выпотрошенным животом. – Ну, что, блин, стоишь, таращишься, чтоб тебя черти разодрали?

Первые двадцать с небольшим лет его жизни рабство было самым ужасным кошмаром Дугласа.