Револьвер рявкнул в его руке. Аккуратная сине-черная точка появилась над левым глазом солдата, его затылок разнесло в куски, забрызгивая траву клоками волос, раздробленными кусками черепа, выплескивая на нее мозги и кровь. С воплем отвращения и ужаса, Дуглас отбросил револьвер и стал тереть заляпанную кровью ладонь о штанину брюк – снова и снова, как будто таким способом мог стереть с себя каинову печать.

Несколько артиллеристов оглянулись на звук выстрела. Большинство из них, видя, что он сделал, просто вернулись к свои делам. Один же с тремя красными сержантскими нашивками на рукаве подошел к чернокожему журналисту, на лице которого явно читалось смятение чувств. Сержанту хватило несколько секунд, чтобы оглядеть ужасную рану артиллериста, после чего он положил руку на плечо Дугласа.

- Хочу поблагодарить вас зато, что вы сделали, сэр, - сказал он. – Ной был моим кузеном, и вы прекратили его страдания. Не будь вас здесь, думаю, мне пришлось бы сделать это, а это было бы жуть как трудно, жуть как трудно – не то слово!

- Это было единственное, что я мог сделать, - медленно проговорил Дуглас. Как часто слова, подобные этим, оказывались всего лишь жалким оправданием содеянного. На этот раз в словах прозвучала истина.

Сержант, кузен Ноя, тоже почувствовал это:

- Верно! – Сказал он. – Именно так и никак иначе, и не давайте случившемуся мучить ваш рассудок.

Сказав это, сержант направился к своему орудию, а Дуглас, который не был католиком, впервые в жизни полностью осознал всю мощь концепции отпущения грехов.

Альфред фон Шлиффен шел вдоль северного берега Огайо. Разочарование росло в нем с каждым шагом. В миле него развертывалось великое сражение, а он не мог быть там. Он даже не мог, как следует, наблюдать отсюда за ходом сражения – слишком много дыма висело в воздухе, чтобы он мог получить хоть малейшее представление о том, как развивалась битва.

И, что хуже всего, власти США наотрез отказались переправить его на лодке через реку в Кентукки.

- Прошу прощения, сэр, - проговорил второй лейтенант Арчибальд Крил, который сопровождал его сегодня, поскольку у генерала Уилкокса нашлись для Оливера Ричардсона гораздо более спешные задания. – Генерал не желает потом объяснять Берлину, почему мы позволили погибнуть их военному атташе.

Разрывы нескольких конфедератских снарядов взметнули землю в сотне ярдов от Шлиффена.

- Это может произойти со мной и на этой стороне реки, - заметил он, даже с некоторой резкостью, и как будто для того, чтобы подчеркнуть его слова, еще несколько снарядов просвистело в воздухе.

Лейтенант Крил не выглядел так, как будто прошла всего неделя с тех пор, как он был выпущен из Вест-Пойнта. Он стоял на ногах твердо, не кланяясь ни снарядам, ни иностранному офицера, которого ему было приказано сопровождать. – У меня приказы, сэр.

С равным успехом он мог бы цитировать Священное Писание. Хотя с точки зрения солдата, он именно это и делал.

- К дьяволу ваши приказы! – Пробормотал Шлиффен, но по-немецки – на языке, которого юноша не знал, и сделал еще одну попытку. – Я военный. В мои обязанности входит рисковать во имя моего Фатерлянда.

- Нет, сэр, - ответил Крил и задрал подбородок.

- Donnerwetter!52 – выругался Шлиффен.

Теперь сомнений не оставалось: он застрял здесь.

Ну, а раз он застрял на этом берегу, но решил выжать из ситуации максимально возможное, и поэтому энергично зашагал к пристаням Джефферсонвилла, которые, как он знал после тщательного изучения карт, находились гораздо ближе, чем кларксвиллские пристани.