- Если вы никак не хотите менять свои взгляды, - произнес Линкольн, - зачем же было просить меня о встрече? Вы не даете мне ничего такого, с чем я мог бы прийти к генералу Поупу, даже с учетом того, что военный губернатор захочет принять от меня какие-либо предложения.

- Мы мирно подчинились военным властям Соединенных Штатов, - проговорил Тейлор. – А ведь мы могли этого и не делать. Однако, если будут продолжаться преследования нас, если к нам будут и дальше относиться как к завоеванной провинции, мы можем взяться за оружие. Мы – мужчины. Мы можем вести себя, как мужчины. Генерал Поуп и его «казаки» не должны об этом забывать.

- Мистер Тейлор, если вы дорожите своей верой, если вы дорожите жизнями своих последователей, я заклинаю вас не выбирать этот путь. – Еще никогда Линкольн не говорил более серьезно. – Если вы поднимете оружие против Соединенных Штатов, они разотрут вас в порошок, а ваши города они разрушат до основания и посыплют землю солью – как когда-то, давным-давно, римляне поступили с Карфагеном. Разве вы не понимаете, что многие в армии, многие в правительстве, да и многие среди простых граждан только и ждут, что вы дадите им повод поступить именно так?

- Мы бежали сюда, в Юту, чтобы избавиться от гонений, - проговорил Тейлор. – Гонения последовали за нами по пятам. Неужели мы должны встречать гонителей с распростертыми объятьями? Должны ли мы поклоняться им, как израильтяне поклонялись золотому тельцу?

- Вы сами, как и положено любому человеку, рассудите, что правильно, а что – нет, - ответил Линкольн. – Но я хочу сказать вам, что открытое сопротивление потопит Юту в крови – в таких морях крови, каких еще ни видывал этот континент. Мы оставили религиозные войны в прошлом, в Европе. Мы должны быть благоразумны, чтобы не допустить ее эмиграции со старого континента к нам.

- А как бы вы поступили, мистер Линкольн, если бы вместо моей веры подверглась бы нападению ваша? – Джон Тейлор даже не пытался скрыть горечь в своем голосе.

Да, он ставил острые вопросы. В суде он со своей риторикой мог бы быть опасен. Слабость Тейлора заключалась в том, что он был не в состоянии увидеть, что это все не имело ни малейшего значения. Слабость Тейлора заключалась в том, что он был не в состоянии увидеть, что это все не имело ни малейшего значения.

- Думаю, что у меня было всего два выхода, - ответил Линкольн. – В первом случае, выход означал бы мученический венец, во втором же - я попытался бы приспособиться к обычаям своих соседей ровно в той мере, в какой новый способ жизни не входил бы в противоречие с тем, во что я истово верю.

- Никакое изменение, которое позволит нам и далее придерживаться своих принципов, не удовлетворит наших неприятелей, - возразил Тейлор.

- Именно поэтому я надеялся, что Господь в Своей мудрости мог бы открыть вам способ, который позволил бы вам найти такой выход, - тактично заметил Линкольн: он все еще придерживался мнения, что Джон Тейлор и другие лидеры Мормонской церкви могли сотворит такое откровение, если бы только захотели. – Обещание мира и примирения могли бы – к сожалению, я не могу употребить здесь другой модальности, ибо вряд ли пользуюсь доверием у генерала Поупа и президента Блейна – могли бы убедить власти аннулировать суровые приговоры, вынесенные вам и вашим коллегам.

- Если мне суждено умереть на виселице или в изгнании, я готов, - промолвил Тейлор.

Линкольн верил ему – ведь он неоднократно читал такую же непреклонность как на лицах аболиционистов, так и на лицах лидеров Конфедерации.