- Да, - Рузвельт обернулся лицом на юго-восток, и все мысли о том, чтобы держать сообщение в секрете от курьера полковника Уэлтона выветрились из его головы.

Он потряс кулаком в сторону Ричмонда.

- Ты, сукин сын! – проорал он. - Ты, грязный сукин сын! Черти б тебя разобрали в клочья и изжарили тебя до угольков. Я прошел через все преграды, чтобы собрать полк, а теперь у меня даже не будет шанса повоевать с ним? Сукин сын!

Унизительность ситуации усугубилась еще и тем, что на его глазах выступили слезы ярости.

- Доброе утро, ребятишки! – Громко сказал Сэм Клеменс, снимая с головы соломенную шляпу и вешая ее на вешалку-стойку в прихожей конторы «Морнинг Колл».

Ответы на приветствие посыпались со всех сторон, как обычно за все время его работы в газете:

- Доброе утро, босс.

- Доброе утро, Сэм.

- Как дела?

Ни один сторонний наблюдатель не смог бы заметить никакой разницы с обменом любезностями, скажем, месяц назад: пробираясь к своему столу, Клеменс отметил про себя, что иначе и быть не могло, потому что замечать-то было нечего.

Он остановился, чтобы прикурить сигару от газовой лампы, сел, сделал несколько затяжек. На столе затейливой золоченой рамке стояла ферротипия с изображением его самого, Александры и детей. Он мог видеть свое отражение в стекле, закрывавшем фотографию. На изображении он был неулыбчив, поскольку улыбку было трудно удерживать на лице все время экспозиции. Его отражение в стекле было неулыбчивым, потому что…

- А потому что радоваться нечему, - пробормотал он.

Как бы он ни пытался, он не мог убедить себя, дела обстояли, как и прежде – до того, как два негодяя приволокли его в Президио. Он до сих пор хранил в своем бумажнике положительную характеристику, которую ему вручил полковник Шерман. С тех пор никто не обвинял его в нелояльности - по крайней мере, вслух.

Но когда он приветствовал людей, не отвечали ли те с запозданием на четверть секунды? Не звучали ли их ответы несколько отстранено, как у хорошего актера, умершего в зените славы, но забытого ровно через три дня, после того, как его бренные останки были преданы земле? А ведь это были его коллеги по газете, которая находилась в оппозиции к нынешней войне. И если все это оказалось результатом его краткого знакомства с службой в Конфедерации, то по его спине проходил холодок при мысли о том, что думал весь остальной Сан-Франциско. Никакая из других газет не назвала его предателем, но это, очевидно, было всего лишь вопросом времени.

Нахмурившись, он перебирал телеграммы, которые пришли за ночь. С одной стороны, ни одна из них не содержала новостей, которые были ему действительно нужны. С другой – он был даже не уверен в том, что все это имело хоть какое-либо значение. Если люди думали, что он был запятнан своей связью с КША, если они не воспринимали всерьез то, что он писал, потому что он был именно тем человеком, который все это написал, какую пользу мог принести он на занимаемой им должности?

Сильные, быстрые, резкие шаги за его спиной. Он распознал их еще до того, как Клей Херндон проговорил:

- Доброе утро, Сэм.

- Доброе утро, Клей, - Сэм развернулся на стуле, который ответил на это его телодвижение недовольным скрипом.

- Нужно смазать его или забросить в него кота, чтобы тот поймал живущую там мышь.

Мрачное настроение стало уступать место деловитости, когда он выпустил струю дыма в Херндона. Вошедший репортер не относился к Сэму, как будто тот оказался внезапно поражен болезнью атрофии. Клеменс потряс стопкой телеграмм, что лежали у него на столе.

- Вижу, что до сих пор никаких вестей из Филадельфии.

- Ни единого слова, - согласился Херндон.

- Сколько еще президент Блейн может сидеть, словно курица на кладке, прежде чем у него вылупится «да» или «нет»? – Вопросил Клеменс.