- Ну, вообще-то я не думал об этом, но не вижу никаких препятствий, - ответил Уэлтон.

Он окинул Рузвельта долгим взглядом.

- Полковник, вы имеете хоть малейшее представление о том, насколько повезло вашим солдатам с их командиром?

- Сэр, обращаясь к вам с подобной просьбой, я всего лишь следую золотому правилу.

- Вы действительно молоды, - проговорил Генри Уэлтон и поднял руку, не давая прервать себя. – Нет, я подразумеваю под этим только и исключительно похвалу. Нам нужны молодые люди, их энергия, их энтузиазм и их идеализм. Без таких людей эта часть нашей страны никогда не достигнет полного процветания.

Если бы Уэлтон не подразумевал своими словами ничего, кроме похвалы, ему не нужно было бы подкреплять их аргументами - Рузвельт не был настолько юн, чтобы не понимать этого. Но даже виски, пылающий огнем в его венах, не заставил его принять слова полковника как оскорбление. Наоборот, он поддержал оборот, который принял их разговор.

- Некоторые люди настолько везучи, что проносят энергию, энтузиазм и идеализм своей молодости через всю свою жизнь. Именно они и есть теми самыми людьми, которых книги по истории, написанные спустя сотни лет после их смерти, назовут великими. Я не могу судить о своей жизни до того, как пройду ее от начала до конца. Я просто проживаю ее, но именно в достижении подобных вершин и состоит цель, к которой я стремлюсь.

Генри Уэлтон молчал добрых пять минут. Одна из ламп погасла, наполнив воздух едким запахом керосина, и резкие тени от второй лампы легли на лицо полковника. Когда же, наконец, он заговорил, голос его донесся из полутьмы, повисшей в комнате – голос мягкий и успокаивающий, так гармонировавший с обстановкой:

- Хотелось бы мне знать, полковник, о чем думали древние полководцы и офицеры, которые так долго и успешно сражались под рукой Филиппа II Македонского, когда Александр собрал их и сказал им, что они должны отправиться в поход и завоевать мир? Александру в то время было примерно столько же лет, сколько и вам, как я полагаю.

Рузвельт уставился на собеседника. Нет, выразить свою благодарность словом и жестом, сидя, он не мог. Забыв про боль в уставших мышцах, он вскочил на ноги и поклонился от пояса.

- Вряд ли я доживу до таких свершений, - теперь он почувствовал, как виски ударило ему в голову, что грозило прорвать плотину его сдержанности. – Господь отлил только одного Александра Великого, после чего сломал форму. Но можно поступить куда хуже, не пытаясь пройти по его стопам.

- Да, можно, - Уэлтон сделал паузу, прикуривая сигару, после чего смущенно усмехнулся. – Как там говорят? In vino veritas . Правда, один только Бог может знать, что скажут о виски из салуна Форта-Бентон.

Внезапно, словно очнувшись, он заметил, что одна из ламп погасла.

- Господи, который час уже?

- Начало одиннадцатого, сэр, - ответил Рузвельт, сверившись с часами.

- Я совершенно не хотел задерживать вас своей болтовней, - проговорил полковник Уэлтон. – Вы, должно быть, валитесь с ног. Давайте, я соберу вас в кучу и отведу в казармы для холостяков, чтобы вы могли поспать?

- Вообще-то, я в полном порядке, - ответил Рузвельт и к своему удивлению обнаружил, что говорит правду. – Чувствую себя намного лучше, чем когда я въезжал в форт. Должно быть, сказались и великолепная компания, и ваша не в меньшей степени великолепная микстурка.

- Если вы сейчас не отдохнете, то вы не будете в поряд… - Слова Уэлтона прервал стук в дверь.

- Войдите, - громко сказал он.

В открытой двери показался солдат с телеграммой в руке. Уэлтон вскинул бровь.

- В Филадельфии, должно быть, уже за полночь. Что могло случиться настолько важное, чтобы не подождать до утра?

- Это не из Филадельфии, сэр, - ответил солдат. – Это из Хелены, от губернатора Территории.

- Хорошо, что могло случиться в Хелене настолько важное, чтобы не подождать до утра? – Уэлтон взял листок, прочитал его, пробормотал что-то себе под нос, скомкал его и швырнул в другой конец комнаты.