Она просто была Офелией. И этим все скахано!

- Пап, - в обиде закричал Орион. – Посмотри, пап! Посмотри, что она сделала. Она двух солдатиков поломала, пап! Одному голову оторвало, а у другого – сержанта – рука сломалася.

- Боевые потери, - ответил Клеменс. – Вот видишь? Даже с игрушечными солдатами нельзя воевать, не нанося им вред. Жаль, что с нами сейчас здесь нет президента Блейна, очень жаль! Может, это шось ему и дало бы, если вы не против моего миссурийского акцента.

- Сэм! – Александре Клеменс каким-то образом удалось вместить предупреждение в один слог, во все его три буквы.

- Хорошо, наверное, я мог бы найти лучшее время для того, чтобы говорить о политике, - признал ее муж.

Сэм вздохнул и возвысил свой голос:

- Офелия!

- Да, па? – Она снова звучала, как четырехлетняя девочка.

- Подойдите сюда, юная леди.

- Да, па.

О нет, вовсе не как обычная четырехлетняя девочка: по мере того, как она приближалась, нимб праведности над ее головкой становился виден невооруженным глазом. Сэм моргнул, и видение пропало. Эффект, созданный газовыми лампами или просто причуды воображения? Хотя что это за газетчик, которому необходим такой бесполезный дар, как воображение – это было выше его понимания.

- Ты поломала двух оловянных солдатиков своего брата, - проговорил он, прилагая над собой усилие, чтобы не разразиться хохотом при виде такого дорогого – и такого невинного – личика. – Что ты можешь сказать в свое оправдание?

- Мне очень жаль, па, - голос ее был тих, прекрасен и чист, как серебряный колокольчик.

«Ага, как же! Было тебе жалко, когда ты стерла с земли целый чертов полк», - подумал Клеменс.

Он положил ее поперек колена и шлепнул по заднему месту, что скорее было более ритуалом, чем настоящим наказанием. Но все равно, шлепок открыл шлюзы для целого потока слез. Когда ее отшлепывали, Офелия всегда выла, как баньши81. Частично, причиной, насколько мог судить Сэм, была обида за то, что ее подвергли такому унижению. Другой же причиной, возможно, был простой расчет на то, что если она сделает каждую подобную взбучку как можно более неприятной, то их количество не будет особо большим.

Ориона, казалось, вполне удовлетворял тот шум, который устроила его сестричка. Когда она прошествовала дуться под свой навес, он протянул сломанных оловянных солдатиков и спросил:

- Ты можешь починить их, пап?

- Могу завтра взять их с собой в редакцию, - ответил Клеменс. – Печатники расплавят их для изготовления новых форм.

- Сэм! – На этот раз в голосе Александры помимо трех букв его имени прозвучал еще и восклицательный знак. Но было уже поздно: Орион разревелся еще пуще Офелии.

Прерывая театральные всхлипывания, Сэм проговорил:

- Я пошутил. Они смогут cgfznm твоих солдатиков.

Ему пришлось дважды повторить сказанное – один раз для того, чтобы заставить сына услышать себя сквозь завывания и причитания, а второй – для того, чтобы заставить его поверить.

- Ты мог бы все свои шутки оставить для своих передовиц и не приносить их в свою семью? – Спросила Александра после того, как было восстановлено относительное спокойствие

- О, я само олицетворение умиротворенности, мой дорогая, - ответил Клеменс. – Ты ведь не можешь ожидать, что я буду бурлить подобно пенсильванскому нефтяному фонтану в «Морнинг колл», а затем выдавливать из себя жидкую кашицу, только по той причине, что я вернулся вечером домой.