Еще один вздох. Нет, не пронесется сегодня вечером искра среди этих хорошо одетых господ. Парочка армейских офицеров сидела во втором ряду – без сомнения, чтобы послушать, какие бунтарские речи он будет сегодня вести. Один из них выглядел чудовищно юным для чина полковника, в чьем мундире он красовался – Линкольну даже стало любопытно, за какие нити нужно было ему потянуть, чтобы получить свой чин, и почему это он повязал красную бандану на левом рукаве.

Местный профсоюзный организатор (не то, чтобы в округе было много рабочих, чьи интересы он мог бы представлять), звали которого Ланкастер Стаббинз, срывающимся от волнения голосом представил Линкольна собравшимся:

- Друзья, позвольте мне тепло, по-монтански, поприветствовать человека, дающего жару капиталу, непримиримого защитника рабочего люда, бывшего президента Соединенных Штатов, мистера Авраама Линкольна!

Несмотря на рожденный потугами мистера Стаббинза образ жара, самым оптимистичным словом для тех аплодисментов, которые прозвучали после приветствия, было, по мнению Линкольна, слово «прохладные». Это, впрочем, его не удивило. Здесь, в Грейт-Фоллз, он удивился бы, будь все наоборот. Он занял свое место за трибуной, буквально нависнув над ней. Это тоже не удивило его: практически все трибуны, за которыми он когда-либо стоял – а он стоял за огромным количеством трибун – были сделаны для людей явно меньшего роста.

Он сделал глоток из стакана с водой, предусмотрительно поставленного на трибуне, и начал свою речь:

- Друзья мои, меня выгнали из Хелены потому что обвинили в том, что я спровоцировал там беспорядки. Господь – свидетель, говорю вам: я не провоцировал там бунта.

Аплодисментов на этот раз не последовало. Вместо с них зазвучали крики:

- Лжец!

Им вторили другие:

- У нас тут телеграф есть. Мы знаем, что случилось!

Линкольн поднял руку.

- Я не провоцировал там бунта, - повторил он. – Бунт возник сам по себе.

Аудитория снова взорвалась протестующими криками. Юный полковник с красной банданной на рукаве – тот, казалось, вообще был готов взвиться со стула под потолок, попутно выпрыгнув из своего мундира. Линкольн спокойно ожидал, пока шум не утихнет. Когда, наконец, он добился тишины или чего-то близкого к ней, он продолжил:

- вы действительно думаете, друзья мои, что честные труженики, которые слушали меня в Хелене, поставили бы весь город «на уши», если бы они были довольны своею судьбой? Не я сделал их недовольными своею судьбой. Да и как мог я добиться этого, едва появившись в городе? Все, что я сделал – это напомнил им о том, что они имеют, и чего по закону и справедливости они достойны, и попросил их сравнить первое и второе. Если это называется подстрекательством к бунту, то тогда и Адамс, и Франклин, и Вашингтон заслуживали повешенья, которое так и не произошло.

Зал внезапно погрузился в молчание. Линкольн как раз на это и надеялся. Эти люди все еще помнили о свободе несмотря на то, как сильно плутократы хотели, чтобы они забыли о ней. Приободренный этим обстоятельством, Линкольн продолжил:

- Так много людей в самой Хелене, так много людей по всей территории Соединенных Штатов, даже здесь, в Грейт-Фоллз, так же много людей, коих объединяем мы в одно понятие – труд, и труд этот дает возможность кучке богатеев еще больше богатеть. Невежественному старику, коим являюсь я, чрезвычайно трудно найти во всей этой ситуации справедливость.

Капиталист скажет вам, что он его богатство приносит пользу всем. Возможно, он даже говорит вам правду, хотя, исходя из моего опыта, могу сказать, что эти капиталисты действуют согласно и совместно только с целью обобрать людей.