- Мы должны переменить нашу страну, друзья мои, - произнес он. – Сегодня вечером, надеюсь, вы уйдете домой с такой мыслью: «если мы не можем найти мирного способа добиться этих перемен, то мы должны найти другой путь, как сделали наши предки в 1776 году». Мы обладаем сейчас, как обладали и тогда, революционным правом свергнуть правительство, ставшее тиранией, существующей только для того, чтобы служить интересам богатых. Молюсь, чтобы не было у нас необходимости использовать это наше право, но оно существует, и если все же таковая необходимость возникнет, мы должны воспользоваться своим правом, и затрясутся тогда сами основы нашей державы. Доброго вам вечера.

Сойдя с трибуны он получил примерно то результат, который и ожидал: приветственные крики и освистывание, слившиеся в единое целое. На задних рядах даже началась драка, но вместо того, чтобы присоединиться к ней, окружающие драчунов люди расцепили их и выволокли из зала. Линкольн незаметно улыбнулся: в Хелене было совсем наоборот.

Ланкастер Стаббинз подошел к Линкольну и пожал ему руку.

- Это было замечательно, сэр, просто великолепно! – Проговорил он. – Вы останетесь на ночь в моем доме в кругу моей семьи?

- Для меня это будет честь, - ответил Линкольн: Стаббинз был серьезен и искренен, но если или когда грянет новая революция, она просто сметет его. И все же…

- Уверен, - проговорил Линкольн, - у вас в доме найдется кровать получше той койки – язык не поворачивается называть ее даже этим словом – которую мне отвели в Форте-Дуглас.

Однако, час для сна откладывался на некое время. Некоторые из слушателей собрались вокруг Линкольна, чтобы поздравить его. Прошло уже полчаса после окончания речи, а он все еще пожимал руки и спорил. Тот юный и порывистый кавалерийский полковник указал пальцем ему в грудь и прорычал:

- Вы, сэр, социалист-марксист.

В его тоне звучало одно лишь неодобрение: люди, которые так эмоционально не соглашались с его позицией, редко подходили настолько близко, чтобы продемонстрировать свое настоящее мнение.

- Почти, - ответил он, - почти, но не совсем в точку, полковник…?

- Рузвельт, - нетерпеливо ответил офицер-кавалерист. – Теодор Рузвельт. - Он хмуро глядел на Линкольна через свои очки в золотой оправе. – Что вы подразумеваете под этим «не совсем в точку»? Где я ошибаюсь?

Вызов, прозвучавший в его голосе, говорил о том, что он, подобно Джорджу Кастеру, видел в несогласии лишь афронт.

Но Линкольн считал вопрос достаточно серьезным и поэтому ответил на него со всей серьезностью:

- Социалист-марксист, полковник Рузвельт, верит, что революция обязательно грядет вне зависимости от мер, которые будут приняты для ее предотвращения. Я же думаю, что революция грядет, если не будет принято серьезных мер по ее предотвращению.

- Ага, - Рузвельт медленно, задумчиво кивнул. – Разница есть.

В отличие от Кастера, он явно мог чувствовать интеллектуальную силу контраргумента. Однако, указательный палец снова оказался направлен на Линкольна.

- Однако вы верите во вредоносную марксистскую доктрину классовой борьбы.

- Да, я верю в нее, - ответил линкольн. – Я, однако, не верю в ее вредоносность – особенно, наблюдая все это время после окончания Войны за Отделение за теми процессами, что происходили в Соединенных Штатах и в Конфедеративных Штатах, а также пытаясь быть в курсе дел в Британии и во всей остальной Европе.

- Классовая борьба – это полный вздор! Пустая болтовня! – Заявил Рузвельт.