Это вызвало взрывы смеха – сдержанного, но смеха.

- Всыпь им, Эйб! – Крикнул кто-то. На кричавшего зацыкали.

Линкольн снова поднял вверх руку. На этот раз тишина наступила гораздо быстрее.

- Еще даже до Войны за Отделение, - произнес он, - я определился со своими взглядами на данный вопрос. Поскольку я не буду рабом, я не буду и хозяином. При демократии нет места для рабов и хозяев. Когда же появляются рабы и хозяева, то такая система уже не может называться демократией. Человек в шелковом белье, с золотой заколкой в галстуке и бриллиантом в кольце на мизинце может не согласиться с таким мнением. А что же шахтер в своем изодранном рабочем костюме или лавочник с своем переднике? Разве, взбираясь наверх, капиталист не попирает их ногами?

И разве не сеет он семена собственного падения, попирая других? Ибо когда он преуспел в обесчеловечивании работающего пролетариата, на чьем поту замешан тот нежный хлеб, который он ест, когда он снова и снова низводит рабочего человека до положения скотины, тянущей ярмо в поле, когда он поместил его туда, где нет проблеска никакой надежды и душа того блуждает в потемках, как души проклятых… И вот, когда капиталист сделал все это, разве не боится он, отпивая шампанское из своего бокала, что демон, которого он сотворил, однажды набросится на него и разорвет на части!

Это было то самое предложение, на котором закончилась его речь в Хелене. Он не собирался заканчивать свою речь на этом. Он планировал продолжать, но оборванцы-шахтеры приняли его слова буквально и действовали сообразно, хотя он (или какая-то часть его) подразумевал под этим всего лишь фигуру речи.

Здесь же, в Грейт-Фоллз, он не спровоцировал никакого бунта. Ему, возможно, удалось привлечь внимание слушателей в намного большей мере, чем те думали, придя послушать его. Когда он увидел, как люди наклоняются вперед, чтобы лучше его услышать, он понял, что добился успеха.

- Друзья мои, защита нашей нации зиждется не на силе нашего оружия, хотя я всячески желаю нашему оружию успеха в войне, в которую мы оказались вовлечены. Она зиждется на любви к свободе, которую заронил в нас Господь, и если мы позволим ей увянуть, мы взрастим семена тирании на нашей земле. Если мы наденем на наших рабочих цепи наёмного рабства, то мы расчистим дорожку к тому дню, когда вся нация окажется в цепях.

К северу от нас, в Канаде, живут люди, правительство которых отлично от нашего, и царствует над ними королева. Обратим свой взор на юг, и увидим людей, которые, хвастаясь, что они свободны, держат в рабском ярме таких же людей, как они сами. В настоящее время мы находимся в состоянии войны с обоими этими народами, и не в последнюю очередь, потому, что мы не желаем, чтобы их несвободная власть простерлась еще далее. И если совершенно правильно и должно для нас вступить в борьбу, коль мы должны, то именно за дело свободы мы и должны бороться.

Но как можем мы бороться за дело свободы за рубежом, когда в своей собственной стране мы позволяем этому же делу медленно умирать? Мы все выступаем за свободу, но используя одно и то же слово, не все мы подразумеваем одно и то же. Для некоторых это слово означает возможность для каждого человека поступать с собой и с продуктом своего труда, как ему угодно. Для других же это же слово означает, что некоторые люди могут поступать с другими людьми и с продуктом их труда, как им будет угодно. История – убежден – покажет, какое из значений слова верно, и я горячо надеюсь, что Соединенные Штаты Америки будут первыми, кто проторит дорожку к правде.

В Грейт-Фоллз эти слова были встречены аплодисментами, гораздо более теплыми, чем в момент его представления. В Хелене такой пассаж точно бы спровоцировал беспорядки, если бы их не спровоцировало предыдущее предложение.