И теперь было неважно, чего хотел Дуглас, его тело хотело жить. Несмотря на боль, он выполз из траншеи, и, получив ощутимый укол конфедератским штыком пониже спины, поплелся в сторону конфедератской линии.

- Давайте, пленные, шевелитесь! – Орал капитан-мятежник. – Быстрее! Быстрее!

Увидев журналиста, взятого в плен вместе с восемью или десятью солдатами армии США, он уставился на него широко открытыми глазами.

- Боже всемилостивый, - проговорил он. – Быть этого не может. Чтоб мне окочуриться, сам Фредерик Дуглас!

- Ниггер-смутьян? – В один голос перепросили три конфедерата. – Это он?

- Собственной персоной, - ответил капитан с абсолютной уверенностью в голосе.

Солдат, который взял Дугласа в плен, снова уколол его штыком в ягодицу – на этот раз сильнее.

- Давайте тогда вздернем гаденыша!

Его товарищи лающим смехом одобрили это предложение.

ГЛАВА 13

По мере того, как активные боевые действия на луисвилльском фронте начали буксовать все более, полковник Альфред фон Шлиффен обнаружил, что ему все легче удается получить доступ в наполненную картами штабную палатку Орландо Уилкокса, в которой командующий Армией Огайо планировал свои операции. Но от этих визитов на сердце у него становилось все тяжелее, словно от визитов в палату тяжелобольного, который с каждым днем все более слабел, и надежды на его выздоровление становилось все меньше.

Бригадный генерал Уилкокс, как казалось, был встревожен тем, как захлебывается спланированная им операция, но прилагал все усилия, чтобы не выдавать этой своей тревоги.

- День добрый, полковник, - поприветствовал генерал немецкого атташе, разглядев его через наружный намет палатки. – Проходите же, проходите вовнутрь. А, вижу, вы уже с кофе. Очень хорошо.

- Да, генерал, я с кофе. Благодарю вас. – Держа в руке оловянную кружку с выбитой на ней аббревиатурой «США», Шлиффен нагнулся и прошел в палатку к Уилкоксу. – Орудия ночью грохотали не более обычного. Правильный ли я… нет, прав ли я (часто делаю эту ошибку) относительно того, что ничего нового не произошло?

- Ничего нового, - согласился Уилкокс, тихо вздохнув. Он поглядел на карты: на синие и на красные линии, которые двигались гораздо медленнее, чем он надеялся. – Всегда рад видеть вас здесь, полковник. Хочу, чтобы вы об этом знали.

- Вы шлишком добры к человеку, который не есть вашим зоотечественником, - ответил Шлиффен.

Не поднимая головы, чтобы взглянуть на германского военного атташе, генерал Уилкокс продолжил:

- Вы всегда держите себя в руках. Вы не судите меня. Мои корпусные командиры, командиры дивизий, иногда даже - офицеры в этой штабной палатке – все они ведут себя, как пауки в банке, а вот от вас, полковник, я никогда не слышал рекриминаций, и если уж вы шлете в Филадельфию телеграммы, вы определенно шлете их не генералу Розенкрансу.

Шлиффен ранее не слышал слова «рекриминации», но ему даже не потребовалось просить Уилкокса объяснить значение этого слова – контекст был абсолютно ясен. В побеждающей армии кляузничество было явлением редким, но когда же дело приобретало угрожающий оборот, все и каждый из кожи вон лезли, чтобы доказать, что неудачи были вовсе не их виной.

- Скажите, что вы думаете о нашем положении в настоящее время, - попросил Уилкокс.

- Дайте мне изучить карту прежде, чем я отвечу, - Шлиффен сразу ухватился за возможность тщательно обдумать свой ответ. Он очень жалел, что ему не хватает дипломатических талантов Курта фон Шлёцера, чтобы попытаться высказать нечто близкое к правде и не повредить сложившемуся о нем хорошему мнению командующего армией США.

Наконец, он проговорил:

- Думаю, что маловероятно, что вы с востока в Луисвилл ворваться сможете.