- Благодарю вас, - ответил Дуглас, и этот его ответ сконфузил артиллериста.

- Вы только что подтвердили для меня, - добавил чернокожий журналист, - что я прожил свою жизнь свободного человека не зря.

- Тогда почему мы не можем обвинить вас в попытке спровоцировать рабский бунт наподобие того, что пытался сделать Джон Браун? – Спросил Джексон.

- Я пытался убедить Брауна не делать этого, хотя я считал его храбрым патриотом, и до сих пор так считаю, - ответил Дуглас, с вызовом тряхнув своей головой. – А что касается того, почему вы не можете обвинить меня, я уже сказал, что я нахожусь и всегда находился вне вашей юрисдикции. Я не нарушил ни один из законов своего государства. Если же вы объявите меня persona non grata, и депортируете меня, вы будете в своем праве. А осудить меня? Нет. Если, конечно вы и далее желаете придерживаться права народов.

Джексон наклонился вперед, явно получая от спора удовольствие.

- Но ведь взбунтовавшиеся рабы сотворили в Конфедеративных Штатах много бесчинств, и некоторые из них указывали на вас как на источник их недовольства. Вот что прикажете мне делать на войне - расстрелять простака-солдата, который оказался дезертиром, но при этом не обращать внимания на лукавого человека в гражданском платье, который склонил его к дезертирству? Ваш случай, как мнится мне, полностью подобен.

- Каким образом? – Вскинул Дуглас свои густые брови. – Разве не вашей целью всегда было держать ваших негров в таком жутком невежестве, что им не разрешается ни читать, ни писать, а то как бы печатное слово не побудило в них желания к свободе? Как иначе рабское население вашей страны узнало о моих словах, если я совершенно точно никогда не выступал со своими речами на территории Конфедерации?

- Мы наставляем их в вещах, которые действительно важны, - ответил на это Джексон. – Конечно же, и сам я еще до Войны за Отделение открыл воскресную школу для негров в вирджинском Лексингтоне и его окрестностях и учил их там. По моему мнению, их нельзя еще назвать регулярными солдатами церкви, но за ее ополчение они вполне сойдут.

Дуглас хотел было что-то сказать, но передумал. Однако, обдумав все, он после непродолжительной паузы все-таки ответил:

- На протяжении многих лет мне довелось увидеть совсем немного цельных личностей. Не знал, что вы делали нечто подобное генерал. Это, безусловно, зачтется вам в тот день, когда Отец наш Небесный будет судить вас. Но как тогда вы можете оправдывать то жуткое зло, которое представляет собой рабство и при этом проповедовать Евангелие, которое дарует свободу всем людям?

- Как вы, должно быть, знаете, Священное Писание одобряет рабство, - ответил Джексон. – А уж поскольку само Провидение ободряет его, то кто я такой, чтобы возражать ему? Я действительно верю, что негры-рабы такие же дети Господни, как и я сам и заслуживают лучшего обхождения.

- С точки зрения хозяина, для вас мудрее было бы, если бы вы не были таким добрым хозяином, - заметил Дуглас. – Раб, у которого плохой хозяин, мечтает о хорошем. Раб, у которого хороший хозяин, мечтает о свободе.

- А вы не предаете секреты рабов, говоря нам это? – Спросил Портер Александер.

Дуглас отрицательно махнул своей львиной гривой.

- Плохой хозяин не станет хорошим в мгновение ока. Да и хороший не так легко может превратиться в плохого. Такое может случиться и случается иногда, насколько я знаю – к сожалению – но процесс этот медленный и занимает долгие годы.

Тут застрекотал один из телеграфных аппаратов, установленных в палатке. Взгляды всех обратились к нему. Когда аппарат, наконец, замолк, телеграфист отнес расшифрованное сообщение Джексону. Глаза Дугласа следили за каждым шагом солдата. Джексон прочел телеграмму и растянул губы в кривой усмешке.

- Боюсь, нас ждет разочарование, - сообщил, наконец, он. – Генерал Александер, в распоряжение вашей артиллерии прибыла очередная партия тягловых лошадей.