- И, как говорит полковник Шлиффен, он остаются очень вкусными, - от той парочки тушек, которую Дуглас взял с подноса, на тарелке осталась лишь горочка косточек. Он подцепил вилкой еще одну тушку и тоже поглотил ее.

- Я рад, мистер Дуглас, - произнес Шлиффен, - вас здесь знова видеть и знать, что вы освобождены от плена. А с Армией Огайо уже недолго останусь, думаю. Я здесь отшень много нового узнал, и мне жаль уезжать, но, думаю, это к лучшему.

- Мне будет не хватать вас, полковник, - совершенно искренне ответил Дуглас.

Как и большинство европейцев, которых он знал, Шлиффен с гораздо большей готовностью видел в нем просто человека а не чернокожего человека, как американцы.

- Но если вы до сих пор узнаете много нового, то зачем же уезжать?

- Я считаю, - ответил Шлиффен после достаточно длительного раздумья, - что то новое, что я могу узнать, оштаваясь здесь, будет мизерным по сравнению с той информацией, что я уже получил.

Дугласу понадобилось всего одно мгновение, чтобы понять, почему Шлиффену понадобилось для ответа столь долгое раздумье. Он вдруг просто понял: Шлиффен просто показал, что не ожидает, что Армия Огайо сможет добиться хоть какого-либо успеха, помимо того, который уже был достигнут. Он не верил, что солдатам армии США удастся прорвать оборонительные линии конфедератов, окружить их и стремительно завладеть Кентукки. Если бы германский полковник думал, что им удастся такое, он, наверное, остался здесь, чтобы понаблюдать за их действиями.

И сказав, что Армия Огайо вряд ли сможет добиться успеха, он также говорил, что армия потерпела неудачу. Войска США до сих пор не смогли овладеть всем Луисвиллом, их фланговый маневр стоил им немало потерь, но, несмотря на потери, им не удалось отбросить мятежников от Луисвилла. И даже если армии США в конце конов удастся отбросить мятежников от Луисвилла, это событие не станет началом триумфального шествия по Кентукки. А поскольку именно такой триумф и являлся главной целью и Блейна, и Уилкокса, любое меньшее по масштабам свершение означало поражение.

Поэтому-то и неудивительно, что Шлиффен был настолько осторожен, чтобы случайно никого не обидеть. Однако его отъезд многое говорил о ходе самой кампании и о тех людях, которые ее возглавляют.

- Думает ли он, что вы Антихрист, мистер Дуглас, или нет, - проговорил Ричардсон: он мог быть вежливым, когда хотел – вежливым настолько, что мог на людях прибавлять к фамилии слово «мистер», несмотря на все свое лицемерие, - мне все равно удивительно, что старый Стоунволл просто так взял и отпустил вас вместо того, чтобы обменять вас на какого-нибудь мятежника или для чего-либо еще.

Дуглас пожал плечами.

- Если бы решение принадлежало ему, даже не знаю, как бы он меня использовал или что бы сделал со мной. Если бы решение принадлежало ему, то, полагаю, он и сам бы не знал, что бы он сделал. Однако, он обратился к президенту Лонгстриту, который и приказал отпустить меня. Получив этот приказ, Джексон не только подчинился ему, но и обращался со мной весьма уважительно.

Лицо Ричарсона в этот момент словно бы говорило ему: «Лучше, чем ты того заслуживаешь».

Орландо Уилкокс шумно вздохнул.

- Лонгстрит гораздо проницательней, чем я о нем думал, - сказал он. – Отпустив вас так быстро, обращаясь с вами хорошо, он сумел отвести от Конфедеративных Щтатов позор, который неминуемо пал бы на них в случае, если они вздумали бы наказать вас за ваши взгляды и вашу многолетнюю деятельность.

- Да, - проговорил Дуглас и замолчал. О мученическом венце гораздо легче было думать, как о некоей абстракции, и уж лучше никогда в действительности не принимать его.

С той стороны Огайо донесся рокот орудий.

- Конфедератские пушки, - заметил капитан Ричардсон и скорчил лицо в гримасе.