— То есть ты не голый?

— Прости, если разочаровал.

Я открыл глаза. Пеппер стоял с торжествующей улыбкой на лице.

— Видишь ли, Зед… — сказал он. — Когда ты представляешь себя, ты видишь себя одетым. То же касается и привидений. Если они сохраняют хоть какой-то контроль над той энергией, из которой состоят, вполне вероятно, что они предстанут нам такими, какими видели себя живыми, то бишь в одежде.

Я покачал головой.

— Все никак не врублюсь, Пепс, — сказал я. — На кой черт тебе так позарез нужно доказать, что привидения существуют?

— На кой? Потому что это докажет, что жизнь продолжается и по ту сторону смерти, Зед! Это знание способно перевернуть наши представления вообще обо всем. Это может стать настоящей революцией!

— Но ты же предполагаешь, что существование жизни за гробом — это хорошо?

— А как жизнь вечная может оказаться чем-то плохим?

Мне вдруг вспомнился мой недавний сон.

— А что если… если вечная жизнь означает вечные страдания? Ты и правда хочешь узнать, что тебя там ждет?

— Иначе говоря, ад?

— Называй как хочешь. Но… черт, отлично, почему бы и нет. Тебе хотелось бы доказать существование преисподней?

— Конечно, само собой, ведь если есть на свете преисподняя, значит, и рай тоже есть.

— Не обязательно, Пепс, сказал я. — Может быть, там только ад, и именно поэтому в смерти столько загадок, такая уж она непонятная. Может, ее и не полагается понимать или развенчивать. Вероятно, она потому так тщательно обернута тайнами, что лежащее по ту сторону настолько кошмарно, что мы не смогли бы спокойно проживать наши жизни, зная наверняка, что нас ждет потом?

— Черт тебя дери, Зед! — вспылил он. — Как ты вообще встаешь с кровати по утрам?

— Только потому, что жизнь такова, какая она есть. Нас либо ждет что-то после смерти, хорошее или плохое, либо там нет вообще ничего. Стоит ли зацикливаться и пытаться что-либо доказывать, если это ни черта не изменит? — Я от души врезал ему по спине. — На этой ноте, полной оптимизма, пойдем посмотрим, что может скрываться в этой лачуге.

2

Призраков внутри лачуги не оказалось. Зато уж кукол там было! Навскидку — сотня, а может, и больше, впихнутые в пространство размером со стандартную спальню. На какое-то время я потерялся в воспоминаниях о призах на ярмарке, свисающих со стен и потолка, — вот только эти не были милыми мягкими игрушками. Они были похожи на прочих, уже виденных нами кукол: выкинутые, вызывающие тоску, заплесневелые, с паутиной у приоткрытых губ и в глазницах. Но они все же были другими. У каждой голова и конечности на месте, а многие украшены ожерельями, браслетами и странными головными уборами ручной работы. В результате пред нами предстало несуразное зрелище, исполненное и жестокости, и любви.

Кашлянув, я обрел голос:

— Похоже, это любимицы Солано.

Не отрывая фотокамеру от лица, Пеппер переходил от стены к стене и делал кадры крупным планом отдельных, особо неприятных с виду кукол.

— Ты только глянь на эту, Зед, — с восторженным придыханием предложил он. Щелк, щелк, щелк!

Я подошел к Пепперу, он стоял у опорного столба, к которому была привязана очередная «интересная» кукла. Я сморщил нос от почти выворачивающего наизнанку запаха плесени, который вдруг растекся в воздухе. Некогда кукла была окрашена в телесный оттенок, но теперь ее почти целиком затянула серая патина грязи, вызвав в моей памяти медицинские иллюстрации, живописующие различные стадии некроза. Спутанные черные клочья волос свешивались на лицо, но при этом откинутая челка открывала распахнутый черный глаз.