I Io мере движения сквозь их сомкнутые ряды я решил, что больше всего остального меня смушает пристальное внимание огромного и> личсства бездушных глаз. Пускай это всего лишь стеклянные сферы, невидящие, лишенные сознания и ничем мне не угрожающие, — все равно у меня не получалось стряхнуть с себя ощущение того, что за мною наблюдают, что за моей спиною куклы, мимо которых я только что прошел, поворачивают головы и шевелят конечностями.

Я остановился у вросшей в землю деревянной лачуги с крышей из гофрированного металла. Большинство кукол, прикрепленных к рассохшимся бревнам ее стен, относились к разновидности «фарфоровых лиц», — насколько я мог судить по уже увиденному. Они доминировали на острове, при этом среди них я с удивлением узрел мягкого мальчишку из серии «дети из капустной грядки», пластикового тролля и нескольких голеньких Барби.

Позади зашуршали чьи-то шаги. Я как специально обернулся, чтобы Пеппер смог запечатлеть мой портрет на фоне лачуги.

— Не вздумай вставить этот кадр в свой фильм, — предупредил я.

— Это всего лишь фотка, Зед. Для моей частной коллекции.

— Частной коллекции? Почему мне представляются ряды сундуков, набитых частями человеческих тел?

Он подбоченился, изображая обиду.

— Ты же знаешь меня, Зед. Я пацифист.

По правде говоря, я не знал о его пацифизме, и это откровение меня изумило. Я всегда считал тех, кто расстраивался, случайно наступив на червяка, людьми немного не от мира сего, — если только, разумеется, они не давили червяков намеренно: в этом случае диагноз будет совсем иной.

Я сказал:

— Значит, ты ни разу в жизни не смыл паука в унитаз?

— Ты о чем вообще говоришь, Зед? Я ненавижу пауков. Убиваю их всякий раз, как увижу. Мне противно насилие против человека, когда одни люди сражаются с другими.

— А мне казалось, пацифисты борются с насилием только из-за кармических последствий и всего прочего.

— Ты говоришь о Ганди, Зед. Уверяю, что это определенно возможно: быть пацифистом и мочить пауков направо и налево. — Он встал рядом со мною и оглядывал стену лачуги. — Вот это да! Барби!

Пеппер поднял зеркалку, настроил фокус и сделал быструю очередь снимков.

— Как думаешь, что с нею случилось? Я уже видел несколько таких.

Он указывал на куклу, которая выглядела обугленной, причем так, словно кто-то специально пытался ее поджечь.

— Может, она вдруг ожила, и Солано пришлось ткнуть в нее факелом?

— Ого, Зед, неплохой ход. Постараюсь это запомнить.

— Сними еще вон ту, злобную, — я ткнул пальцем в другую куклу с головой в виде луковицы. Могло показаться, что она сверлит нас недобрым взглядом, занеся пухлую ручонку для уцара.

Пеппер настроил резкость объектива, приблизив его к личику злюки. Щелкнула камера. Я поправил ручонку кукле, заведя ей за голову.

Пеппер, кажется, был потрясен тем, что я до нее дотронулся:

— Ты что творишь?

— Сделай еще один снимок. Будешь рассказывать зрителям, что она сама шевелилась. Отличный телефильм.

Пеппера это не впечатлило:

— Моя документалка и без того будет отличным кино.

— Даже если не произойдет ничего таинственного?

— Терпение, Зед. Мы едва прибыли. Поживем — увидим.

— Но чего мы ждем? «Возвращения живых мертвецов», только с куклами?

Это его все-таки задело.

— Ну и ладно. Ты не веришь ни в духов, ни в загробную жизнь. Не хочешь — не верь, я не стану тебя разубеждать. Ты слишком упрям.

Я выпучил глаза:

— Это я-то упрямый?

— Ты самый упертый человек из всех, кого я знаю.