— О, и на эту тоже! — прошелестел Пеппер, переходя к кукле, чья лысая головка была утыкана гвоздями, а лицо — кольцами для пирсинга и всем, что только может пронзить пластик. Щелк, щелк!

Я покачал головой:

— В жизни бы не догадался, что Солано был фанатом «Восставшего из ада».

— Эй, а это не алтарь ли, часом? — Пеппер вновь пришел в движение. Щелк, щелк! Быстрый шаг назад, поиск более удачного ракурса. Щелк. — Можешь сфотографировать меня перед этой штукой?

— А не пора ли тебе начать съемку фильма?

— Обычно я начинаю с фотографий, чтобы прочувствовать место съемок.

Он протянул мне свою фотокамеру, а сам присел на корточки у алтаря, ограниченного двумя вырезанными из дерева журавлями, которые стояли на доске с выведенной вручную надписью: «СОЧИМИЛЬКО». Между журавлями сидела, вероятно, самая диковинная из всех виденных мною кукол. На ней было нечто вроде шляпы, с которой свисали ленты, католические четки и серьги-обручи. На кукле также имелись солнечные очки, ожерелье с большим серебряным кулоном и белое с розовым платье — на груди вышиты два плюшевых мишки.

— Ты да она, сладкая парочка, — пробормотал я, шурясь в видоискатель камеры, и сделал несколько снимков. — Есть догадки, чем она так важна?

Пеппер забрал у меня аппарат и выпятил губы с самым задумчивым видом.

— Не могу быть уверен, но сказал бы, что эта кукла была любимицей Солано. Может, это ее он когда-то нашел? Самая первая?

— Она выглядит не такой уж и старой.

— С каких это пор куклы научились стареть?

— На этом острове научились. Некоторым, с виду, лет под сто.

— Может, дух девочки выбрал именно ее в качестве своего медиума?

— Чтобы говорить с Солано? Кажется, ты упоминал, что она разговаривала с ним в его снах?

— И возможно, при помощи некоторых кукол тоже.

— Ты сочиняешь эту фигню прямо по ходу пьесы?

Приложив руку к сердцу, Пеппер дал понять, что мои слова его задели.

— Как ты можешь, Зед? Хотя бы попытайся обойтись без предвзятости!

— Пытаюсь, Пепс. Мое сознание открыто, и в нем гуляют сквозняки. — Я указал на цветную фотографию в широкой деревянной рамке, висящую на стене слева от алтаря. — Значит, это и есть сам великий и ужасный Солано?

На фото был изображен мужчина с редеющими черными волосами, добрыми темными глазами, неопрятными усами подковкой и тощей бородкой клинышком. Он улыбался, выставив напоказ желтоватые зубы. Из-под пончо виднелся надетый на голое тело выходной жилет.

— Вроде приятный с виду папаша.

— Никто не говорил, что Солано был плохим человеком.

— Просто немного сумасшедший.

— Набожный…

— МА-МА…

Я дернулся от неожиданности. Пеппер вроде бы был удивлен не меньше моего. Выждав паузу, я сказал:

— Которая из них…

— МА-МА…

Голос громкий, плаксивый, избалованный.

Пеппер начал пятиться к двери.

— Куда это ты собрался? — спросил я.

— Какая-то кукла только что заговорила, Зед!

Отвернувшись, я двинулся вдоль стены, пытаясь сообразить, которая из них способна на такое…

— МА-МА…

Мои глаза задержались на клоуне, висящем прямо напротив меня: густые каштановые волосы, выбеленное лицо, розовый нос, розовые ямочки на щечках и розовые губы.

Он что, смеялся надо мною?

Ребенок внутри меня, который когда-то боялся темноты и гадал, какое чудище пряталось под его кроватью, рвался последовать примеру Пеппера и бежать куца глаза глядят из этой навевавшей клаустрофобию лачуги.