Тогда на одну половину, ту, что имеет форму полушария, будет давить сила меньшая, чем на удлиненную, ведь площадь удлиненной половинки будет, конечно, больше… И если поставить такое яйцо на тележку, то его с одной стороны будет толкать, скажем, тонна, а с другой – две, а можно сделать и три! Вообще будет достаточно и одной тонны. А ведь никто не догадался, это я первый, я открыл ВЕЧНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ! И недрогнувшей рукой я подписал рисунок: «Вечный двигатель М. Мельникова, открыт им 15 сентября 1933 года в городе Киеве СССР»; после чего была нарисована большая красная звезда. Рисунок имел примерно следующий вид:
Теперь осталось поставить мое яйцо на тележку, тележку на рельсы, замкнутые в кольца, и тележка, эта, несомненно, покатится и будет катиться по рельсам, пока существует воздух, пока существуют законы природы, пока существует мир! Правда, колеса нужно будет смазывать… Ничего, пририсуем масленку, можно использовать такую же, какая у мамы в ящике швейной машины.
Итак, дело было сделано. Законы природы больше не являлись препятствием, они помогали, нужно было только правильно их понять, и можно делать все… Шел месяц за месяцем, а я все не мог решиться показать кому‑нибудь свой чертеж. Вдруг я все‑таки, все‑таки ошибся?.. И я в тысячный раз проводил свое рассуждение: чем больше квадратных сантиметров, тем больше давление, чем больше давление, тем больше сила! Нет, не ошибся… И все начиналось сначала.
А я‑то, я‑то думал обойтись без законов природы! А они помогают?! И все это открыто мною в шестом классе, а что же я открою в восьмом?!
Я ПРИНИМАЮ ВОЗДУШНЫЙ ПАРАД
День начался необычно. Антону Степановичу кто‑то позвонил рано‑рано, часов в шесть утра. Уже рассветало, и окно в моей комнате было молочно‑белым. Я прислушался к разговору. Это звонили «по делу», потому что Антон Степанович отвечал кому‑то короткими фразами, потом речь неожиданно зашла обо мне. Отец так и сказал: «Если разрешите, я захвачу Мишу… Вполне дисциплинированный… Беру на себя… Есть, спасибо».
Потом он заглянул ко мне и тихо сказал: «Миша, быстро, на одной ноге, одевайся, ты слышишь? Чтоб на одной ноге!»
Я быстро оделся и, так как слышал слова Антона Степановича, что я вполне дисциплинирован и что неизвестный мне начальник Антона Степановича об этом поставлен в известность, выполнил приказание дословно, то есть поскакал в столовую на одной ноге.
– Ты что, ушибся? – спросил удивленно Антон Степанович. – Почему ты скачешь, всех перебудишь!
– Но ты же мне сам сказал, чтобы на одной ноге!
Антон Степанович развел руками, тихонько рассмеялся и сказал:
– Есть вещи, которые нельзя понимать буквально. На одной ноге – это значит быстро, скоро… Эх ты, горе‑изобретатель, совсем замоторился… Ну вот что, мы сейчас поедем на воздушный парад, ясно? Это военный аэродром, и я специально просил за тебя. Чтоб ты меня там не опозорил, слышишь? Дисциплина чтобы была железная…
Я ответил, что слышу, и мы вышли на улицу, где нас уже ждала большая машина, в которой сидели военные. Они все бывали у нас дома и знали меня. Тем более я удивился, когда один из них, кивнув в мою сторону, спросил:
– Согласовал?
– Так точно, – сухо ответил Антон Степанович, и мы поехали.
Киев спал. Мы понеслись по Крещатику, вскарабкались по Прорезной и вновь понеслись теперь уже по незнакомым мне улицам. Так быстро я еще никогда не ездил и где‑то в глубине души пожалел, что столько времени убил на изобретение «вечного двигателя», гораздо лучше было бы изобрести чтонибудь такое стремительное, еще более быстрое, чем автомобиль.
За городом пошли садики с маленькими мазаными хатками под черепицей, потом все чаще и чаще стали попадаться соломенные крыши, потемневшие за зиму, потом пошли поля. |