В пять, за пятнадцать минут до отправления автобуса в Лиццанелло – Даниэле, как обычно, должен был сесть на следующий, – Лоренца взволнованно сказала:

– Слушай, я всю неделю об этом думаю… Давай уедем в Нью-Йорк. Ты и я.

Даниэле удивленно посмотрел на нее и начал одеваться.

– Почему ты так реагируешь? – воскликнула она, пораженная и раздосадованная.

Он надел рубашку, подошел к ней, взял ее лицо в ладони и тихо сказал:

– Как ты себе это представляешь? Я брошу винодельню? И ателье? А твоя дочь?

– Мне важно только одно – быть с тобой, – возразила она.

Даниэле опустил руки.

– Ты не можешь всерьез так думать. О том, чтобы оставить Джаду, я имею в виду.

– Это мой выбор, он тебя не касается.

– Как это – не касается?!

– Да ты просто меня не любишь! – закричала Лоренца. – Вот почему ты не хочешь ехать. Винодельня, ателье, моя дочь… все это отговорки. Если бы ты по-настоящему хотел быть со мной, то согласился бы. Сразу, не раздумывая.

Даниэле отступил на шаг, упер руки в бока и уставился на нее.

– Ты действительно думаешь, что я тебя не люблю? Серьезно?

– Ты это доказываешь прямо сейчас.

– Только потому, что прошу тебя мыслить здраво? Подумать о дочери?

– Да к черту! Знаешь что? Я тебе нужна, только когда надо залезть ко мне между ног.

– Это низко с твоей стороны…

– Я просто говорю правду.

Даниэле замолчал. Пауза, как показалось Лоренце, длилась вечность. Потом он пробормотал:

– Ты опоздаешь на автобус. Иди, пожалуйста.

Надо обязательно увидеться с ним до среды, подумала Лоренца. Интересно, как это устроить… Ничего страшного не случится, если завтра она зайдет на винодельню. Всегда можно сказать, что она пришла поговорить о чем-то с Роберто…

– Мама! – сказала Джада, протягивая к ней ручки. – Мама!

Томмазо поднял девочку со стульчика и поднес к Лоренце.

– А вот и мама, – сказал он, передавая ее.

Лоренца усадила дочь к себе на колени и откинулась на спинку стула.

– Мама, пить, – попросила Джада.

Лоренца не шелохнулась.

– Мама, пить, – повторила Джада.

– Дорогая, малышка просит у тебя воды, – вмешался Томмазо несколько громче, чем следовало бы.

– Да, прости, – пробормотала она. – Сейчас мама даст тебе попить, – сказала она дочери, хватаясь за кувшин.

– Эй, мы готовы, – объявил Роберто, взглянув на часы над камином. – Осталось три минуты.

Он пошел включать радио, и все постепенно расселись по диванам. Кресло у камина, в котором обычно устраивался Карло, осталось пустым. Анна никому не разрешала в нем сидеть. Никогда.

В этот момент голос ведущего, Марио Каротенуто, пожелал радиослушателям доброго вечера.

* * *

Анна четко дала понять: никаких сюрпризов, ужинов или празднований в честь ее дня рождения. Она бы предпочла провести этот день в одиночестве.

– Если можно, постарайтесь вообще о нем забыть, – предупредила она всех.

В день, когда ей исполнилось сорок четыре года – в этом году он пришелся на воскресенье, – она как следует выспалась и встала только ближе к полудню, разбуженная запахом томатного соуса и жареного лука, доносившимся с кухни. Джованна всегда клала много лука, когда готовила воскресное рагу.

Анна сняла шелковую маску для сна, надела тапочки и халат и, открыв дверь, едва не наступила на красную розу. Рядом лежал маленький белый конверт с надписью Maman. В открытке было написано:

С днем рождения самую вредную маму на свете.