– Верну завтра утром, – заверил его Даниэле.

Приятель ответил, что нет проблем: когда удобно, тогда и вернешь.

– Значит, больше мы тебя в наших краях не увидим? – спросил он затем. – Жаль-то как.

Даниэле накрыл вещи плотной белой тканью и закрепил веревкой. Вернулся внутрь, достал из кармана брюк ключ и оставил его на столе: парень, сдававший ему дом, зайдет за ним позже. Так они договорились.

Он направился к двери и закрыл ее за собой, стараясь не оглядываться.

Съехать из ателье было лишь первым шагом: ему еще предстояло поговорить с Роберто и уладить дела на винодельне, но самое главное – сказать Лоренце. И он прекрасно понимал, как это будет тяжело.

Решение уехать созревало в нем медленно, в течение нескольких недель, но он убедил себя, что другого выхода нет. Остаться и делать вид, что ничего не случилось? Об этом Даниэле даже не думал: он слишком хорошо себя знал и прекрасно понимал, что ни за что не сможет каждый день смотреть Роберто в глаза, скрывая от него правду. И с Лоренцой он больше не мог видеться так, как раньше.

С того проклятого дня на кухне у бабушки, когда мать таким подлым образом открыла ему, кто он на самом деле, Даниэле погрузился в бездонную печаль. Он заперся дома и ни с кем не хотел видеться. Провел Рождество в одиночестве в своей маленькой квартирке – в горле стоял ком, внутри горело желание куда-нибудь исчезнуть. Кармела не раз пыталась к нему пробиться: приходила, стучала в дверь, просила прощения, рыдала, умоляла впустить ее, выслушать. Клялась все объяснить. Но Даниэле ни разу ей не открыл. Только однажды он подошел и заговорил с ней, но через дверь.

– Кто еще знал? – спросил он.

– Да какая разница? – раздался дрожащий голос Кармелы. – Открой, сынок, прошу тебя.

– Нет. Ответь на мой вопрос.

Он услышал, как мать вздохнула, и упрямо ждал в тишине ее ответа.

Оказалось, что знали дедушка, бабушка и сам Карло. Но Карло узнал не сразу: это случилось незадолго до того, как Даниэле начал работать на «Винодельне Греко» Отправить его туда работать было идеей деда, и он же «уладил дело», когда Кармела забеременела.

– Папа был с вами заодно? – спросил он потом.

Кармела поклялась, что нет: Никола ничего не знал и даже не подозревал, она в этом уверена.

– Вам всем должно быть стыдно.

Это были последние слова, которые он сказал матери.

Шел первый день 1952 года, и с неба сыпался град.

Следующие дни Даниэле провел лежа на кровати. У него не шел из головы Карло, он не мог не думать об их отношениях. Он пытался восстановить в памяти все проведенные вместе дни, его взгляды, его привычку обнимать Даниэле без повода, то, как он называл его «мой мальчик», момент, когда сказал, что отправит его в Нью-Йорк, их встречу в Неаполе, когда Даниэле сошел с корабля, последнюю встречу, когда они говорили перед смертью Карло, новость о наследстве… Теперь все встало на свои места.

Потом Даниэле решил, что и Антонио все знает: вот почему он всегда вел себя как-то странно. Просто страх, и ничего больше. Затем он подумал о Роберто, и по его щеке скатилась одна-единственная слеза. «У меня есть брат, – повторял он про себя. – Брат! Моя плоть и кровь!» Сколько раз в детстве он просил Кармелу сделать ему братика, чтобы было с кем поиграть. «У всех моих друзей есть братья и сестры, почему у меня нет?» – хныкал он. «Учись полагаться только на себя», – неизменно отвечала мать. А теперь оказалось, что у него и правда есть брат… а все взрослые, которым он доверял, это от него скрывали. Он злился на каждого из них: на бабушку с дедушкой, на мать, которые, словно кукловоды, дергали Даниэле за ниточки всю жизнь. И Николу дергали, пользуясь его добротой… Он злился и на Карло – за то, что у того не хватило мужества разорвать этот круг лжи хотя бы напоследок.