|
Советское Правительство употребляетъ все усилiя, чтобы создать боеспособную армiю. Оно тратитъ на нее большiя деньги, оно ее старается кормить и одевать и, темъ не менее, къ тринадцатому году существованiя красной армiи она представляетъ изъ себя и по внешнему виду и по внутреннему своему содержанiю то, чемъ была наша армiя во времена Временнаго Правительства. Красная армiя можетъ дать Калущъ, но за нимъ неизбежно последуетъ — Тарнополь… Красные командиры не гордятся, но тяготятся службой. Нашъ офицеръ сживался съ полкомъ целымъ рядомъ предковъ, служившихъ въ этомъ полку. Онъ любилъ свой полкъ, гордился имъ. Онъ любилъ и дорожилъ полковымъ мундиромъ, берегъ и ценилъ носимое имъ оружiе… Ничего этого нетъ въ среде краснаго команднаго состава. Это не офицеры, это чиновники, ненавидящiе службу, отбывающiе въ ней номеръ. Красная армiя съ полками безъ традицiй прошлаго, со скучнымъ и позорнымъ настоящимъ и безъ всякаго будущаго — мертвый организмъ. Въ ней каждый понимаетъ, что коммунизмъ умретъ и съ нимъ умретъ и его красная армiя. Вамъ, господа, придется на ея месте создавать новую Россiйскую Имперскую Армiю на началахъ веры въ Бога, верности присяге будущему Государю и доблестнаго, рыцарскаго служенiя Родине. Готовьтесь къ этому.
— Насъ для этого слишкомъ мало, — съ места сказалъ Парчевскiй. — За вами вся Россiя… Въ нужную минуту къ вамъ явится на помощь Русскiй Обще-Воинскiй Союзъ и пополнитъ ваши ряды знающими, доблестными и опытными офицерами. Онъ явится къ вамъ готовыми полковыми ячейками, сквозь труды и лишенiя эмигрантской жизни пронесшими непоколебимую верность знаменнымъ лозунгамъ и горячую жертвенную любрвь къ родному полку. Глубокою, страстною верою дышали слова Ранцева. Они вливали бодрость въ сердца офицеровъ. После его словъ легче дышалось. Забылись тяжелые труды въ непривычномъ климате, забылась тоска по покинутымъ семьямъ. Готовились къ подвигу и верили, что подвигъ этотъ будетъ ненапрасенъ. Занятiя шли по своему росписанiю и, независимо отъ него, дни и ночи непрерывно въ аэропланныхъ ангарахъ стучали по металлу молотки, клещи стягивали гайками винты. Подъ руководствомъ инженеровъ шла сборка аэропланныхъ частей. И не прошло и месяца такой напряженнейшей работы, какъ то одинъ, то другой серебряный лебедь, красавецъ аэропланъ, выбегалъ изъ ангара, становился на отмеченную точку и вдругъ безъ шума и безъ разбега, точно подхваченный какою то невидимою силою взмывалъ кверху и исчезалъ въ голубой выси. Возвращавшiеся съ пробныхъ полетовъ авiаторы были въ восторге отъ аппаратовъ Аранова. Самъ Арановъ всегда стоялъ и ожидалъ замечанiй о полете. Взволнованный, возбужденный совершеннымъ полетомъ летчикъ шелъ къ нему съ докладомъ. — Какая удивительная машина, Михаилъ Михайловичъ, — уже издали говорилъ летчикъ. — Я совершенно забывалъ, что я лечу на аэроплане. Просто парилъ орломъ въ воздухе. Останавливался, прибавлялъ и убавлялъ скорость. Какъ некiй духъ неслышно носился надъ океаномъ. Мой аппаратъ высоты показывалъ шесть тысячъ метровъ, а я и не замечалъ этого въ своей кабине. Вы думаете, я могу завтра подняться выше?… Арановъ стальными глазами вглядывался въ глаза летчика и какъ всегда долго не отвечалъ. — Да, конечно, — наконецъ, говорилъ онъ и шелъ навстречу следующему летчику, безшумно спускавшемуся на указанное ему место. Мишель Строговъ наблюдалъ все это. Онъ обладалъ теперь въ полной мере тайной и онъ понималъ, какихъ денегъ стоила эта тайна. Действительно — миллiонъ!.. Но использовать ее, пока онъ находится на этомъ проклятомъ острову онъ никакъ не могъ. Все сильнее и ярче накипала въ немъ злоба противъ Ранцева, отставившаго его отъ полета и жажда мести во что бы то ни стало стала главною его мыслью. Изъ далекихъ воспоминанiй детства выплыли времена, проведенныя имъ въ комсомоле и уроки тамъ полученные. |
