— Я изъ послушанiя дедушке никакъ не выйду, а вамъ стыдно — вы образованный.

Ближе всехъ былъ князь Ардаганскiй. Именно потому онъ сталъ ближе всехъ, что онъ былъ, какъ самый ярый противобольшевикъ, дальше всехъ отъ Мишеля. Но князь былъ очень добрый, очень верующiй человекъ и онъ считалъ своимъ долгомъ обуздать и укротить Мишеля, успокоить его и помочь ему. Мишель не открывался ему вполне, но князь догадывался, какая буря бушевала въ душе Мишеля.

Мишель пытался съ разными людьми и молодыми и старыми говорить о томъ, что его волновало: — о боксе, о чемпiонатахъ разнаго рода, о миллiонахъ, которые теперь можно такъ легко «сделать». Его не понимали.

— На что мне миллiоны, когда у меня не будетъ Родины, — сказалъ Мишелю Кобылинъ.

— Самое сладкое въ жизни — это умереть за Родину, — сказалъ князь Ардаганскiй. — Я училъ это въ школе, но тогда я этого не понималъ. Здесь я это понялъ.

— Я бы хотелъ быть такимъ, какъ Ранцевъ, — сказалъ корнетистъ Ковалевъ. — Беднымъ, но честньшъ. Рыцаремъ… Офицеромъ…

Спорить было безполезно. Эти люди никогда не поняли бы его. Надо было молчать. Кругомъ шла деятельная жизнь и хотелъ или не хотелъ Мишель, она втягивала его въ себя и заставляла работать, молча, стиснувъ зубы, затаивъ въ себе месть Ранцеву и всемъ этимъ Донъ-Кихотамъ, какъ называлъ Мишель всехъ офицеровъ острова.

Съ необыкновеннымъ, суровымъ педантизмомъ Ранцевъ наблюдалъ, чтобы все люди были на занятiяхъ, а занятiя шли согласно съ составленнымъ имъ росписанiемъ. Для большинства, прошедшаго Галлиполiйскую Кутеповскую школу, этотъ педантизмъ не былъ ни страшенъ, ни новъ. Отъ него, правда, отвыкли. Онъ показался по началу тяжелымъ, но незаметно впряглись въ работу, и время полетело съ невероятною быстротою. Некогда было задумываться и критиковать, да и критиковать было нелегко: — все было разумно поставлено.

Въ четыре часа утра трубилъ горнистъ или билъ барабанщикъ «побудку» и въ темноте тропической ночи, разсеянной горящими на лагерной линейке четырьмя высокими фонарями, подъ темносинимъ пологомъ кеба, усеяннымъ незнакомыми, большими и яркими звездами экватора, люди умывались, строились на общую молитву противъ прекраснаго отряднаго образа, потомъ шли въ столовую, где получали чай и утреннiй завтракъ.

Въ пять часовъ утра все были на работахъ. Одни шли въ ангары, другiе въ мастерскiя, остающiеся люди Нордековской роты строились на ученье. Еще въ темноте занимались гимнастикой. Въ шесть часовъ съ восходомъ солнца шли на ротное ученье. Это было чаще всего решенiе тактической задачи на местности, причемъ иногда изъ роты делади обозначенный батальонъ или целый полкъ и проходили съ нимъ все стадiи наступленiя или обороны. А то шли упражняться въ стрельбе изъ винтовокъ и пулеметовъ, въ метанiи простыхъ и газовыхъ ручныхъ гранатъ. Ученье кончалось и расходились: одни къ профессору Вундерлиху обучаться установке и управленiю его газовыми аппаратами, другiе съ полковниками Субботинымъ и Ястребовымъ изучали советскiй бытъ, затверживали свои советскiя имена и свое прошлое, согласно съ новыми паспортами.